— Вы бы пошли в карьер да посмотрели, что за грунт! Неужели вы думаете, экскаваторщик там пряники перебирает? А я от него завишу! Поломался — стою, по среднесдельной стою! Двести тридцать с колесными… «Ау», «ау», а после — технологический простой: опять сломался, трубку запаять негде, мастерских нет… А ты кукуй!

— Что такое — «ау»? — спросила Мария Володю.

— Атмосферные условия, — объяснил тот, улыбнувшись чуть свысока, как Шура. — Вы же выступить обещались? Не будете?

— Буду.

Мария, набравшись духу, послала записку в президиум. Кучерявый, прочитав записку, поразмышлял, тупо разглядывая зал, потом скатал в комочек и бросил в пепельницу.

Телюшев сошел с трибуны, победно делая ручкой, ему похлопали сочувственно и с симпатией. Похлопал и президиум.

Мария подумала, что если, допустим, Харитоныч будет честно и истово работать, коли придет такая пора, и начальству, совместно с диспетчерами, удастся навести некий желаемый порядок и дисциплину, то Телюшев просто ускользнет, утечет дальше, туда, где еще нет порядка. И вовсе не потому, что он такой законченный, исключительный негодяй, а просто он прекрасно усвоил с детства уверения в избранности человека, именуемого словом Рабочий. Однако не пожелал усвоить, что слово это подразумевает личность, сознательно и честно трудящуюся на своем месте. Он и ему подобные весело считают, что гораздо удобнее пожинать выгоды, с этим словом связанные, однако ни в коем случае «не рвать пуп»; добывать средства к безбедному существованию «ловко и красиво» с помощью отнюдь не «рабочих» приемов. Не зная подоплеки, разве подумаешь, глядя на такого славного, ловко молотящего языком малого с черными от солярки и металлической пыли руками, что он бездельник и трепач? Да в жизни не подумаешь!..

До собрания Мария никого не извещала о своем выступлении, справедливо полагая, что, ежели она предупредит, ей не только не дадут слова, но, пожалуй, не разрешат и присутствовать. Квартальное совещание, начальники всех этих УМС, АТХ, АТП и ПАТП собрались поутрясти немного внутренние дела, не рассчитывая небось и на визит второго секретаря. Вчера Мария с Софьей Павловной тщательно разработали план предполагаемой диверсии: какой момент ловить, чтобы попросить слово, что говорить прежде, а что потом.

Жила Мария все еще у Валентины. Дома́ тут либо не продавались, либо Ивану Степанычу не хотелось упускать тихую выгодную жиличку. Когда Мария бывала дома, он заходил к ней взять книгу или побеседовать о чем-нибудь. «Скучаете? — так обычно начинал он, входя. — И я теперь скучаю. А бывало, как волк по тайге рыскал, любил один быть. — И неизменно сообщал: — Узнаю́, узнаю́, Мария Сергеевна, об доме не слыхать пока… Ну, найдется, вы не спешите, оглядеться надо…» Валентина тоже считала своим долгом заходить к жиличке, разговаривать. «Скучашь. Маша? — начинала так и она. — Давай вместе посумерничам. Я честно тебе говорю, места не найду, как одна остала́сь. Так перед глазами и стоит: я его бью, а он сначала тоже пихается, воображает, потом плакать начал: „Валя, убьешь, не надо, Валя, прости…“ — И тут же обрывала себя, жестко меняя голос: — Гордый кобелина был, вот и покончил: баба побила! Маненькие росточком — оне все гордые. Не любила его, не жалею, а как-то неприятно все… — Усмехалась, разглядывая могучие, в мозолях каменных, толстые от развитых мышц ладони. — Самогоночки не хочешь? Я вот выпила стаканчик, и захорошела…» Мария отказывалась, предупреждая: «Не спейся, Валя! Не стоит этот негодяй, чтобы ты спилась. Я таких, как он, пяток за одну тебя не взяла бы. Молодая, жизнь устроишь еще, детей народишь». — «Третий-то раз? — возражала Валентина. — Не надеюсь. Энтим куском не наелась, дак вряд ли новый в пользу пойдет… Мужики теперь балованные, ничтожные. А спиться не сопьюсь, кость широкая, не было у нас в роду, чтобы спивались». «Как же, — интересовалась Мария, — слыхала я, староверческая у вас была деревня? Староверы-то не пьют, не курят?» — «Была, да сплыла… Прадед, видишь, тоже ндравный был, от родителей сам построился на выселках, один избу-ту ложил, да и жил по-своему. Боялись его, разбойник был… Правда — нет, Ваня говорил, ты хоромину себе приобресть желаешь?» — «Хочу… Нравятся мне дома эти». — «Дак и живи, не гоним тея. Одной в таком доме — не в городском!.. Живи, ты мне нравишься, что самостоятельная…»

Партнеров для владения домом у Марии и на самом деле пока не находилось. Она тогда же объяснилась с бывшими соседками по поводу «тунеядки», они каялись искренне («Мы тея любим, Марусенька, ты знашь, да ить язык без костей, а нам интересно, ты про себя не открывашь тайны, мы и гадаем меж собой…»), с великим пониманием поддержали мечту Марии о деревенском доме и земле, посочувствовали, позавидовали, но резонно отвергли свое в том участие («Не молоденькие, а в тим доме хоть какой мужичонка бы надобен! Гдей-то штой-то прибить, забить, дровишек, воды запасть… А нам уж не под силу энти хлопоты, на работе ешшо кое-как колготимся, а дома невмочь будет…»). Софья Павловна на предложение Марии лишь улыбнулась грустно: «Какое! Шутишь, где время-то брать, Маша!..» Так что вопрос остался открытым, потерял со временем остроту. Впрочем, мечтать об этом Мария не переставала. Вспоминала — и что-то словно бы светлое маячило впереди.

А недавно Соловьев издал приказ о назначении ее главным диспетчером. На работу Мария должна была теперь ездить ежедневно, хлопот и проблем выкатилось бесчисленно, так что ни в пять, ни в шесть с работы домой она не приезжала, уезжая на площадку еще до семи утра. Впрочем, у всех ИТР день был не нормирован и те, кто, подобно ей, работал непосредственно на площадке, зачастую прихватывали и вечер допоздна. Марию уже мало-помалу затягивала в свое ежедневье стройка и ее проблемы, так что теперь она не только понимала Ефимову и сочувствовала ей, но взглядывая иногда на себя со стороны, с усмешкой находила, что, как в давние времена на заводе, она сама опять становилась такой же: озабоченной, возбужденной, кое-как причесанной… Странно, только во всем этом тоже было ощущение счастья.

Их отношения с Соловьевым повисли на какой-то неопределенной недоговоренности. Когда он появлялся в диспетчерской, Мария слышала в нем не то смущение, не то сожаление о сказанном сгоряча. Она, в общем-то, понимала: жить хочет! Представил реально ломку налаженного, семейные трагедии — и не захотел новой боли… Вряд ли любая, самая идеальная жена скажет супругу в подобной ситуации: «Ты знаешь, я так довольна, что ты наконец нашел то, что искал! Она такая умница и славная!..» Мария ни на что не надеялась, но память об их сидении над брошенным карьером была для нее источником нежных, счастливых, пусть без расчетов на что-то реальное, чувств… Все равно даже случайные короткие встречи с Соловьевым давали ей радость, во время этих встреч она хранила на лице равнодушное спокойствие, в общем, почти и не глядела на него — достаточно, что он двигался, дышал, разговаривал возле…

Однажды случилось у них что-то вроде объяснения, тогда Мария удивленно, потрясенно поняла и поверила в чудо: он, оказывается, на самом деле любил ее. Видел сегодняшнюю, со всеми сопутствующими возрасту утратами — и все-таки любил! Она толковала себе после, умеряя радость и удивление: память о юной любви, пронесенную через непокойную, быстро промелькнувшую жизнь, любил в ней Леонид…

В тот день они неожиданно оказались в диспетчерской одни. Шура уехала разбираться, почему во втором котловане, где дела шли все время, в общем, неплохо, вдруг прекратили принимать бетон. Мария думала, что Соловьев тоже сейчас уедет, но он продолжал сидеть, мрачно глядя в пол, размышлял о чем-то. Был он в сером неуклюжем костюме и велюровой шляпе, и Мария, наблюдая за ним боковым зрением, думала о том, что его и сейчас можно было бы одеть к лицу, подчеркнув массивность крупной фигуры, «русопятость» его явную выгодно подчеркнуть хорошего покроя одеждой…

— Хоть кубов четыреста еще принять бы сегодня, — сказал Соловьев, вздохнув. — Бетон не идет — подколенники не продвигаются, обратную засыпку начать не можем никак. Заколдованный круг! Из котлованов надо вылезать всеми силами, даже сверх сил…