— Дипломатическая болезнь? — спросил Соловьев.
— Гипертония…
— Дипломатическая… Ну — поехали. Выпьем керосин французский.
Задумался на секунду, но медленно выпил до дна.
«Не надо бы тебе!» — чуть не вскрикнула Мария, посмотрела на Светлану, ища поддержки, но та выдула залпом свой фужер и хмельно улыбалась Беляеву. «Коньяк расширяет сосуды… — вспомнила Мария. — Ничего».
Мария тоже отхлебнула, задержав во рту. К спиртному она была, в общем, равнодушна и в гостях пила обычно сухие или полусухие вина. Конечно, в иных домах бывал на столе и «Наполеон», и «Камю», и виски, и джин — весь джентльменский набор. Но она так ни разу не удосуживалась попробовать, чтобы хоть иметь представление — что же это такое?
Резко обожгло нос изнутри жарким, и впрямь «керосиновым» запахом. Мария хотела было произнести нечто скептическое, но тут же пришло послевкусие, — поплыло по слизистой рта к горлу маслянистое, благородное, умиротворяющее, — точно в медный с серебром колокол ударили. Она поглядела на Леонида — как? Тот улыбнулся ей понимающе: ничего, жив…
— Я спою! — Захмелевшая, весело возбужденная Светлана принесла из спальни гитару, взяла аккорд, раздумывая, с чего начать.
— Маша!.. — тоже хмельно и широко позвал Соловьев. — Иди хоть сядь рядышком… — И пояснил, ни к кому вроде не обращаясь: — Она всему начало! — Повторил то, что произнес у Софьи Павловны: — Не она — я из психиатрички бы не вылазил, а скорее всего — уже на Ваганьковском лежал! А вот — сижу. «Наполеон» пью, а не бормотуху… И в Москве, в министерстве, обо мне знают!.. — засмеялся, повернулся всем грузным телом к Беляеву. — Все злимся, суетимся, хитрим… Доброта нужна людям! Доброта горами ворочает. Ее вот доброта из меня человека сделала. Не гляди, что она суровая, она…
Беляев кивнул, трезво и серьезно скользнув по нему, а потом по Марии взглядом, отодвинулся от стола, сложил толстые руки на животе, демонстративно повернувшись затылком к Соловьеву. Приготовился слушать Светлану. Та, окинув взглядом мужа и Марию, замерла удивленно и настороженно, потом снова хохотнула большим ртом, запела «Я встретил вас».
— Маша… — настойчиво повторил Соловьев и произнес губами полувнятно: — Тоскую, сил нет…
Мария поставила фужер с недопитым коньяком, поднялась.
— Деловая часть окончена? — спросила она. — Тогда я домой. Устала смертельно. Извините, Светлана, в другой раз я вас послушаю.
По реке шел сильный предрассветный ветер, вздымая сосочками воду, сладко, свежо, обещающе пах.
«Господи! Ты создал меня сильным и одиноким. Сильным и одиноким… Сильным и одиноким…» — повторяла Мария чье-то горькое, гордое, жалкое… Думала, что вот даже какие-то практические мгновенные решения, прозрения, сиюминутные озаренные выводы — лишь результат взаимной любви с бабушкиной обширной библиотекой. Теперь-то ей ясно, что все в ней — благоприобретено этим, доступным каждому, путем, а нутряного, дарованного природой, скорей всего, не так уж и много. Но, как выяснилось в течение жизни, — не великая это беда, хватает…
Придя домой, сразу легла. Но никак не засыпалось, крутилась с боку на бок: перина под ее телом тут же раскалилась, влажно намокли простыни. В дырки ветоши, которой были занавешены окна, лезли пыльно-шершавые яркие лучи, раздражающе гудели проникшие невесть откуда комары. Мысли бежали, отдаваясь толчками в напряженном мозгу: повторялись навязчиво кадры ее выступления, высверкивали удачные фразы, реакция зала, реплики президиума. Стучала воспаленно кровь, колотилось сердце. Гордое, предутреннее, нереально-сладостное ублажало щедро ее смятенное естество: заставила себя слушать, привлекла внимание многих!.. «И в Москве обо мне знают!..» — хвастливо произнес захмелевший Соловьев то, что тешило его в тяжкие минуты. Нечто похожее бередило, утешая, и ее сердце: она… она… Мария… не успела появиться — осмыслила происходящее, проанализировала главное, указала на узел основных проблем. С ней уважительно говорит секретарь райкома, ее возненавидел яростно начальник УМС, — ненависть тоже надо заслужить! Леонид… Опять, как и некогда, чужой, запретный, но любящий, любимый, родной. Столько всепрощающей нежности у нее к нему. И снова воспаленно крутил картины и фразы мозг: «…посиди рядышком…», «за нас…», «она — начало всему…» Трудно же ему приходилось после разлуки, что сумел оценить все, даже ею толком не оцененное, в тех давних их отношениях. Оценил, не забыл, не стеснялся говорить об этом.
И в полудреме-полуяви потекло-заструилось счастливое, самонадеянное: придет счастливый час, они будут наконец вместе навсегда… Будет у них мечтаемый старый дом с усадьбой, крылечко, где можно посидеть после работы, глядя на закатное солнце, послушать тишину, лелея в себе покой, счастье и уверенность в завтрашнем дне… Ни у него, ни у нее не было еще этого в жизни, а, надо думать, заслужили. Ее Осень просила стабильности, отсутствия авралов. Плодов, которые должен принести ее грамотный, добросовестный, любимый труд…
В раму окна забарабанили, Володя крикнул, чтобы она скорее ехала на площадку: на первом механосборочном в СМУ-1 пожар. Горит бытовка и только что оконченная столовая на пятьсот шестьдесят мест. «А главное, — напомнил он ей, — неподалеку промежуточный склад дизтоплива!..»
Когда Мария добралась до площадки, огонь был потушен. Над остатками столовой и черным остовом бытовки тек синеватый дым. Склад дизтоплива был окопан широкой предохранительной полосой.
Дежурили Шура и Лина. Мария порадовалась: все-таки это была лучшая диспетчерская пара, хорошо, что беда пришлась на их дежурство. Они мгновенно сориентировались, вызвали пожарников, сняли с объектов рабочих на тушение пожара, даже лопаты разыскали для всех, чтобы окопать склад дизтоплива. Бульдозер только не смогли разыскать, вернее бульдозериста, который по заявке в смену с «ноля часов» должен был продолжать планировать площадку под здание конторы там же, неподалеку от места происшествия.
— Мария! — заявила Шура без ложной скромности, глядя на нее красными от дыма и усталости глазами. — Учти, мы не трогали тех, кто на бетоне работает! Сняли арматурщиков, плотников, опалубщиков… Я, например, считаю, что нам и благодарность можно вынести. Конечно, столовую жалко, но до горючего мы пожар не допустили… А то еще бы убытки, да и взрыв… Мы с Линой тоже лопатами поработали, когда все организовали…
— Буду ходатайствовать о премии, — согласилась Мария. — Конечно, заслужили…
Была в ней заторможенность какая-то и отчаяние: не дает судьба жить спокойно, наслаждаться хотя бы отсутствием плохих событий. Об этой столовой сообщал механизаторам Беляев, это она должна была разгрузить крохотные вагончики котлопунктов, наладить нормальное питание строителей и механизаторов, которые, что говорить, имели право на обычное горячее питание, хотя бы раз в день. К тому же на нее были надежды и у Софьи Павловны и у Леонида: июньское выполнение плана сгорело…
Шура подлила масла в огонь:
— Мария, я не сомневаюсь, столовую подожгли.
— Кто поджег?
— Руки-ноги не оставили… Но уж точно: попугать хотят, мол, не закручивайте туго гайки, с резьбы сорвете… Володя говорил про ваше выступление. Ему-то понравилось, но бичи наши против, он слыхал после разговорчики…
— Да ну, не выдумывай!.. — отмахнулась Мария. — Такая сушь — искры достаточно, а там мусору было навалено, стружка, доски! Я говорила, между прочим, Соне… До всего, конечно, у ней тоже руки не доходят.
— Искра откуда-то взяться должна. Так? Грозы не было — откуда искра?
«Казалось бы — чего больше желать? — устало думала Мария, когда ехала в поселок на оперативку. — Если наладим порядок, будут стабильные хорошие заработки, уверенность в завтрашнем дне. Нет, лучше — разгильдяйство, возможность творить что на ум пришло, а каково от этого окружающим — да плевать! Наверное, я ограниченный скучный человек, люблю порядок в доме, на работе, вообще в жизни… Откуда это во мне? От голодного детства, необеспеченной некомфортабельной юности? Хлебнула лиха всерьез, знаю, как худо, когда Настоящая разруха, Настоящий страшный голод, вызванный роковыми, неодолимыми обстоятельствами!.. Нынешние ловчилы все-таки, главным образом, из тех, кто не знал или не помнит войну и все с ней пришедшее… Мои любимые старухи вкалывают, не глядя на годы, потому что еще лучше, чем я, знают, почем фунт лиха… Если бы нынешние представляли, сколько безвестных, не солдатских могил тех, кто надорвался на лесозаготовках, на рытье окопов, на трудовом фронте, — святой долг, безропотно и честно выполненный юными и неюными женщинами, кому почему-то не положены ветеранские льготы, кого никогда не вспоминали и не вспоминают, составляя наградные листы… Те из них, кто остался жить, никогда не ловчили, я уверена… А сколько земли и бетона перелопатили за длинные свои дороги мои старухи?..»