— Я же тебя знаю! — засмеялась Софья Павловна, зашарилась смущенно в кармане неуклюжего, ацетатного шелка, платья, добывая свою «Шипку». — Старухи подсуетились. Сегодня сдача была, их смена кончила раньше, я и попросила убраться в комнате, как смогут, да пожрать купить. Видишь, ради тебя постарались, я сама такого не ожидала! Сейчас придут, поужинаем, поговорим…

Бывшие Мариины соседки пришли веселые, напудренные бело по загорелым уже лицам. В крепдешиновых, давнишней моды, платьях с отложными воротничками. Облобызались сердечно с Марией, точно она уезжала куда-то и вернулась. Вернулась в клан одиноких-отверженных, они сами не сознавали, что именно этому обрадовались.

— Мы, Соня, водку-то в запас купили, — предупредила Мария Ивановна. — Вдруг забредет кто, вас двое, а она не всегда есть.

— По мне, хоть бы ее и вовсе не было… Вот шампанское я люблю. — Софья Павловна, устало поморщившись, опустилась на стул, наблюдая, как старухи ставили на плитку картошку, резали рыбу и хлеб, мыли черемшу. — Никто не забредет, — уверенно сказала вдруг она, много погодя.

А Мария опять низала одну на другую плохо сформулированные мысли, которые приходили ей в голову только потому, что попала она в невероятные для себя, непривычные условия. Думала о том, что все на свете перемешалось, наверное, виновата война, доставшая длинной жуткой рукой и в эти лета Марииных любимых старух, да и ее самое… Ведь по делу-то, по традиции вековой — как? Старухи должны бы посильно хозяйничать в родовом старом доме, поддерживая свой лад и уют. А второе поколение — например, Софья, Мария, мужья их — приходили бы с работы в этот лад и уют. Сколько сил, нервов, тяжких дум не пришлось бы им тратить. А потом, тут же и третье и четвертое поколение родных, кровных, нужных. Оборвала многие и многие родовые цепочки война, невосстановимо это… Невозвратимо…

А потом сварилась картошка, они все дружно принялись за еду. Старухи выпили водочки, Мария и Софья — шампанского, повеселели, говорили наперебой что-то, не имеющее утилитарного значения или смысла, но несшее в себе великий исконный смысл: то полыхал, объединяя, древний родовой костер Единого Языка, а они грелись, оттаивая душой и сердцем, возле.

Мария думала, уже без трагического надрыва, что это предопределение у ней семейное — быть одинокой. Бабушка осталась одна совсем молодой, мать и не выходила замуж, тетка — тоже. А началось это, видно, еще с супруги Г. Богаевского, убитого Валентининым пращуром. Марии было приятно думать, что книжки с автографом, отданные ей Иваном Степанычем, все-таки принадлежали ее прапрадеду.

Только, конечно, у родных ей женщин хоть дети были, было с кем старость коротать.

И, словно услышав эти ее думы, возбужденная, захмелевшая Мария Ивановна, не обращая внимания на одергивание Софьи Павловны и подруги, начала увещевать Марию:

— Марусенька, ты знашь, я тея люблю и тея старше, ты меня послушай! Не путайся ты с энтим кобелем женатым! Это я тее опять же из своей жизни могу сказать: оне все одинаки. Ты надеешься, а он сорвал свое — и пошел, а ты опять онна. А он, хоть жену не любит, да с женой! Вдвоем ему и не скушно, а забава у всех одинакая… Лучше ты найди холостого, хошь и помоложе, и необразованного, но ты женщина ученая, сумеешь ево заинтересовать да к рукам прибрать. Это не стыдно, что моложе, сейчас многие выходят. Поженитесь, детишек заведете.

— Мария Ивановна! — сказала Мария веселым басом. — Матушка моя, опомнись! Вот ты, ничего себе, с полстакана разгулялась! Какие дети, я скоро полсотни разменяю.

— Еще не так скоро, а в жизни всякие чуда бывают! Не родишь сама, дак сиротку возьми — и семья! — и вдруг всхлипнула, заговорила трогательно, со слезой, как это она умела. Рвала Марии сердце: — Меня бы в энтом случае ты взяла бы к сее, Марусенька? Хозяйствовать? Уж я все умею делать — и постряпать, и пошить чего, и с детишками бы с удовольствием займалась! А то тяжело мне стало на бетоне, голова с устатку не переставая болит, говорят, давление. И подружка у меня карахтерная сделалась, — она взглянула сурово на Анастасию Филипповну, та усмехнулась покровительственно, — это возрастное у нее, дак и у меня то же самое, я-то смиряю ндрав! Устала я, Марусенька, а куда денесси? Была бы Жанночка жива, я бы при ней хозяйствовала помаленьку, с внучатками займалась…

Мария обняла хлюпающую старуху за плечи, говорила что-то утешающее, малозначительное, жалела всем сердцем, что сделаешь, куда ее заберешь, раз своего угла нет? Дом бы купить. Да нет, уезжать надо. Уезжать.

Всю эту ночь они проговорили с Софьей Павловной, обе пришли к тому, что, хочешь не хочешь, все таки лучше Марии уехать. Тем более заявление подала. Под утро Софья тоже сказала в порыве откровенности:

— И я бы, Маша, уехала обратно в Братск! Там у меня друзья были, мы в отпуск на плотах по Ангаре сплавлялись, а то и на выходные, когда три выходных выпадало. Ты не представляешь, Маша, какая это прелесть — ни о чем не думаешь, только об опасности, ночуешь на берегу в палатке, обедаешь у костра…

Все, почти слово в слово, что говорил ей Леонид в те, прекрасные, еще до всего, минуты, когда они сидели на вскрышной куче. У Марии больно сдавило внутри тоской и нежностью к нему. Неужто не увидит она его до отъезда, не скажут они друг другу каких-то объясняющих, снимающих камень с души слов?..

— Просто счастье! Природа вокруг тебя замечательная, чувствуешь себя равной всем…

— А чего ж уехала тогда? — Мария, в общем, почти знала ответ.

Софья Павловна молчала долго, смолила свою «Шипку», потом усмехнулась:

— Ну что ж, скажу… Думай что хочешь. Из-за Соловьева уехала. Ничего между нами не было такого, видишь, он даже на дне рождения сказал, что я как мать. Ну, этого я не думала, конечно, но дружили крепко, не разлей вода. Простой был мужик — золото, хотя давно уж и в разных начальниках ходит, а Иван Иваныч Наймушин его очень любил, сам потому что из простых, да энергичных… — Она опять помолчала, затянулась, вздохнула. — Женился, я и уехала! Какая-то сразу ревность во мне появилась, раздражительность. Приду к ним, а у него теперь друзья все с женами, а я среди них — как сучка задрипанная среди волчиц! Запах, что ли, чужой чуяли. Улыбаются — как скалятся, того гляди, разорвут и жрать не станут! Ну я и смылась. — Первая засмеялась своей остроте, посмеялась и Мария.

— Я бы в Братск вернулась, — сказала Софья Павловна, когда Мария задремала уже. Видно, лежала, думала об этом. — Но, Мария, нет уже того Братска и тех людей. Строители по другим стройкам разъехались, природа тоже не та. Промышленный район стал: дымы, отходы.

— Поехали со мной на Курильские острова, — предложила Мария. — Почему-то мне на Курильские острова захотелось.

— Да нет, скучать по нем буду. Знаешь, как я по нему скучала.

До Артема от диспетчерской было километров сто пятьдесят пыльной тряской дороги. Шофер Беляева гнал здорово, как, видимо, привык. Но Мария, сев на заднее сиденье, задремала, положив голову на руки, просыпалась, когда встряхивало особенно лихо, глядела на обмелевшую Волохшу с остатками молевых бревен, осевших на перекатах и вынесенных на берег, снова задремывала. Все-таки прошедшую ночь они с Софьей так почти и не спали. Проснулась, когда «Волга» остановилась.

— Клементий Ильич просил вас к дому подвезти, — сказал шофер. — Рабочий день окончился.

И погудел. Из-за дома появился хозяин в трикотажных тренировочных брюках и майке-безрукавке, с тяпкой в руках. Мария вышла из машины, слыша в себе сопротивление и нежелание говорить на те темы, на которые они, вероятно, должны будут сейчас разговаривать. Еще неприятно ей было видеть второго секретаря райкома дома и в неглиже, она всегда была против внесения в служебные отношения этакого «вась-вась». На прежней работе Мария говорила и подчиненным, и вышестоящим твердое «вы». С другой стороны, Беляев был так любезен, что прислал за ней к диспетчерской после обеда свою машину, а в записке тоже вполне корректно писал, что очень просит приехать к нему для серьезного разговора. Не откажешься, глупо.

Беляев простецки подал ей, здороваясь, локоть, извинился, что руки грязные: возился на огороде с прополкой. Плечи его и мощная тяжелая спина были покрыты кирпично-красным загаром, большое лицо с узкими глазами улыбалось приветливо. Мария церемонно поклонилась, сделав вид, что локоть не увидела, но Беляев внимания на ее церемонность как бы не обращал.