Договорились, что хозяин будет оформлять документы, потом попросит соседку убраться и помыть полы. А потом Мария станет полновластной хозяйкой…

— Стеллажи те я не разломал, — сказал Иван Степаныч и улыбнулся. — Установим тут…

Обратно Мария почти бежала, мечтая только об одном — чтобы Софья была дома.

Кто-то окликнул ее тревожно, она не обратила внимания, не захотела остановиться. И вдруг сообразила, что это ее зовет Софья из окна своей «вахтовки».

— Маша! — она спрыгнула с подножки и бросилась к ней, неожиданно позвав ее, как звал только Соловьев: — Маша… Беда… Леонида Александровича вот только на «скорой» увезли!

— Что? — переспросила, не понимая, Мария. — Как же? Я час назад его живого-здорового видела.

— Ох, плохо, Маша… — глаза Софьи налились слезами. — Идем домой, расскажу. Не могу я никуда ехать.

Дорогой она стала рассказывать, что Соловьеву сразу, как Мария ушла, позвонила Светлана: соловьевское «нет» ей тут же сделалось известно — секретарша постаралась, — и Светлана устроила скандал.

По пути в Артем Соловьев завернул к Софье, та была дома. Стал виниться, каяться, вдруг согнулся, побледнел:

— Соня… Сердце, как тогда, знаешь. Плохо мне.

И сполз на пол.

Софья взмахивала обреченно рукой, кривила как бы в улыбке губы. И вдруг ткнулась лицом в сгиб локтя, зарыдала.

— Жив он? — грубо крикнула Мария. — Перестань реветь! Он жив?

— Не знаю… Второй инфаркт.

— С тремя живут…

Так быстро, как только могла, по тесовому, затекшему грязью тротуару она летела в больницу. Все не имело значения: взгляды, пересуды, штампы и приказ, покупка дома, Сонино невысказанное: «Зачем, на нашу беду, ты здесь появилась?..» Все не имело значения…

Вбежала в здание больницы с заднего хода, как раз подъехал желтый «пазик», санитары вынимали носилки с какой-то женщиной. Сердце толкнуло: сюда! Взлетела по пахнущей карболкой и гнилостным тяжелым духом лестнице на второй этаж, увидела белый халат удаляющегося человека, кинулась следом, спросить: «Жив?» Слыша в себе силу великую загородить, если еще жив…

1975―1982 гг.