— Перехватил тебя, Леонид Александрович. Удачно.

— Я в Артем наладился, — сказал Соловьев. — К тебе намерен был обязательно заехать.

— А я вот он. Услыхал. Теперь сядь, не спеши… Разговор есть. И вы, Мария Сергеевна, — обратился он к собравшейся уйти Марии. — До вас тоже есть дело.

Помолчал, то ли собираясь с духом, то ли оттягивая неприятный — Мария почувствовала это — разговор.

— У тебя что ко мне? — спросил он Соловьева. Улыбнулся своей обычной, мягко распускающей широкое узкоглазое лицо улыбкой. — Давай ты вперед, я следом…

— Как хочешь. — Соловьев наморщил лоб, достал из портфеля бумаги, ткнул в одну из них пальцем. — Обнаружил вдруг то, что никак не мог предположить, коварство такое! Но это моя тоже ошибка, опыта серьезного в этих делах нет. Ты прав, Иван Иваныч Наймушин за нас всех на много годов вперед думал.

— Короче и конкретней. — Беляев опять улыбнулся.

— Да вот проглядел, когда с делами разбирался в прошлом году. Ведь в титуле у меня ни на этот, ни на тот год подъездных путей от Артема нету. Представляешь? Я просто обалдел. Думал начинать с этого месяца, сунулся в титул — нету! О чем Одинбург с Барковым думали? Из котлованов мы вскорости вылезаем, монтаж после этого должен начаться, а как? Сам понимаешь, хоть однопутка «по зеленой» нужна, металлоконструкции возить. В смету у меня ни вертолетами, ни машинами стоимость не заложена, да и нелепо. Золотые фермы выйдут.

— Да-да-да… — Беляев почмокал сочувственно, покачал головой, но видно было, что его занимает другое.

— Монтаж тебе начинать все равно придется, не стоять же. И подъездные пути, если ты готов, начинай, без финансирования. Мы поддержим. Вертолетом возить, он шестьсот рубликов в час, кусается. — Помолчал, вздохнул: — Ладно, сделанного не воротишь, выход находить надо. А я к тебе, Леонид Александрович, вот с чем приехал. В следующем месяце в первой декаде к нам прибывает очень авторитетная комиссия. На самом высоком уровне. На ГОК, конечно, в первую очередь, но к тебе они тоже заедут.

— Приедут — приму, — буркнул настороженно Соловьев, — о чем разговор?

— А о том, что надо шею помыть под большое декольте… На сей счет ты имеешь серьезный братский опыт, кого там у вас только не бывало.

Мария поняла первую реакцию Леонида: пускай приезжают, покажу, что есть. Но и у них на заводе цеха убирались более тщательно, выкидывались какие-то ящики, ржавые железки, захламившие закутки у ворот, красились станки, менялись косынки и спецовки. Ну, и более серьезные затычки узких мест производились, естественно. Начальство прибывало и убывало, а порядок оставался.

Леонид, видно, тоже вспомнил все это из своего «братского опыта», спокойно слушал, кивая головой.

— Ты продумай серьезно… — говорил меж тем Беляев. — С народом посоветуйся, с тем же Барковым, у него опыт есть по этой части незаменимый… Какой дорогой их везти, чтобы и в дождь для легковой была проезжа. Смотровую площадочку сделай. Поручи своему партийному секретарю продумать, чтобы смена была надежная, права не качали. Язык без костей, а нам потом жить с тем мнением, которое создастся… И ассигнования сверхсметные просить…

— Ну… ну… — Леонид косил глазами куда-то вбок, кивал согласно головой. Но Мария слышала теперь, что он просто не желает попусту спорить. Сделаю, мол, как сочту нужным.

— Ты не нукай, ты думай! — уже покровительственно сказал Беляев. И Мария увидела, как прилила краска гнева к лицу у Леонида. Но не сказал ничего, только глянул колюче. И Беляев тут же улыбнулся, смягчая:

— Но это, Леонид Александрович, дело обычное. Сказка впереди. — Он помолчал. — Сказка вот какая… Мария Сергеевна, вас также касается. Задержи действие приказа до следующего месяца.

— Какого приказа? — Соловьев наивно глядел.

— Приказа о путевых листках, которые без номерных штампов недействительны. Мне Барков утром позвонил, больше половины шоферов могут без зарплаты остаться.

— Почему без зарплаты? — невозмутимо говорил Соловьев. — Получат свое, по среднесдельной. Премию не получат, прогрессивку не получат, у меня и управленческий аппарат нынче без премии. Не за что нам премии платить. А приказ, как я отменю? Кто я после этого? Как с людьми работать буду?

— Приказ нужный, и продумали вы все верно, но в силу пусть вступит со следующего месяца. Проведешь разъяснительную работу.

— Не могу, ты что!

— Не упрямься, — мягко, но настойчиво произнес Беляев. — Не подготовлено мероприятие, согласись? Приказ такого сорта разъяснить надо, довести до низов. Не подготовили. Я соберу на днях секретарей первичных парторганизаций, дам установку. Такие штуки серьезно готовят, друг. Не лобовой атакой.

И Мария ухватилась за спасительное, за оправдывающее отступление: подготовлен вопрос. Надо подготовить.

— Я могу идти? — Мария встала. — Я тоже согласна, приказ необходимо разъяснить, довести до низов.

— Минуточку… — Беляев облегченно и благодарно улыбнулся ей. — Соловьев, я еще вот о чем хочу тебя спросить. Ты с женой собираешься дальше жить?

Мария вспыхнула и быстро пошла к двери. Услышала, как Леонид с каким-то дурацким смешком, но громко ответил:

— Нет…

Вышла, хотя Беляев еще раз окликнул ее. Увидела, что секретарша отскочила от двери, делая вид, что несет какие-то бумаги на подпись.

Надела дождевик и пошла улицей поселка к дому, желая застать Софью Павловну, если та забежала перекусить. Рассказать и посоветоваться хотела. Отдавалось в ушах счастливо обнадеживающее «нет». Неподалеку от дома ее позвали:

— Мария Сергеевна! — это был Иван Степаныч. — Так и надеялся, что застану. Приехал парень-то, не раздумали? Срочно мечтает продать. Все документы собрал, в поссовете договорился.

И опять, на распутье, сжало сердце Марии страхом и надеждой: решаться? Отказаться? Что грядет? Обуза? Счастье, новая жизнь, новый тайм, то, большое, к чему она внове будет причастна, чудесный источник, из которого она будет благодарно пить до последней лиственнички в головах?.. Или тяжкий крест, приближающий свидание с этой лиственничкой?..

— Пойдемте посмотрим, это недолго, — позвал Иван Степаныч.

И Марию нетерпеливо потянуло: конечно, немедленно, разве выдержишь до вечера?

— А сколько он хочет?

Хотел он дорого — три тысячи рублей, — все, что у Марии было. Это ей не понравилось, и она уже решила отказаться, но когда вошла в мощнобревный, такой же, как у Валентины, дом, обтерев сапоги о скобу у крыльца с точеными столбиками, вошла в сумеречный простор, вдохнула свежий вкусный запах, села на широченную, шелково-серую лавку в передний угол за такой же шелково-серый длинный стол… Когда оглядела удивленно эту древнюю добрую крепость, изумилась: «Господи, да что это я? Шубу несчастную за эти деньги продала, а тут такое. Судьба целая! Да зачем мне деньги, неужто не заработаю? Хоть лето в такой благости с Софьей поживем… На юг ездили, почти столько тратили! А зимой — видно будет. Марию Ивановну взять к себе смогу. Шуру пущу, будем вместе топить, кончила уж небось дурью-то мучиться». А внутри, глубоко подо всем этим, правильным, звучало, обнадеживало: «Нет…» «Собираешься с женой жить?» — «Нет…»

Пришел хозяин, мужчина лет сорока. Невысокий, круглолицый, с ясным неглупым взглядом темных глаз под припухшими «местными» веками. Поздоровался, крепко пожав руку, улыбнулся доброжелательно:

— Вас на землю потянуло, меня на городские харчи. Так? В Ангарске приблизительно мы зацепились. Шахты там, слыхали? Тоже, поначалу-то, частный домик приходится приобресть, потому прошу дорого. Да скощу маленько, ежели сладимся. Рублей пятьсот уступлю. Вроде и мне уступают… Там разве такой дом-от? Половины не будет.

В доме оказались две самостоятельные половины, разделенные тяжелой дверью. Как объяснил хозяин, для стариков и для молодой семьи. Оставалась и немудрящая, но прекрасная мебель и утварь, даже иконы. Во дворе тоже были крепкие постройки, банька, сарай, набитый напиленными и наколотыми дровами, утепленная чистая уборная. Усадьба тоже была ухожена: век собирались жить хозяева, да не вышло…

Мария уже с колотящимся жадно и нетерпеливо сердцем оглядывала — боясь проявить свое нетерпение — высокие гряды с темно-зеленой крупной ботвой картофеля, лопухи свеклы, морковную зелень, шеренгу сочного крупноперого лука, мощные зонтики укропа. В высоких сибирских парниках цвели огурцы. И все это завтра-послезавтра могло принадлежать ей. Невероятно!