И вот по Абазинской степи, схваченной ноябрьскими морозами, катит разбитая полуторка, везет на Бискамжу цилиндровое масло и нового строймастера.

За рулем Федор Мельников, рядом с ним сидит Александра Степановна Иванова, двадцатичетырехлетний инженер-строитель, автор вышепроцитированного дневника. На ней синяя шинелишка с погонами, цигейковая ушанка с эмблемой.

Степь плоская, бескрайняя, неглубоко припорошенная сухим текучим снегом. Безлюдная.

— Чево ж погончики-те не сымашь? Издан приказ — оставить только в армии, а носите! Васин тоже полковничьи донашиват. Набаловали вас!

— Все носят, и я ношу. Зачем выделяться?

— В Оросительную утром за цилиндровым маслом гонял, гляжу, дак, Васин к персональному вагону по запасным путям шкандыбат. Дежурный ему — под козырек! А за им представитель следоват, в штатским, как нонеча положено. Я думаю, генерал, не ниже того. Из Москвы! А дежурный его — цоп за шарманку! Куды, мол, прешь, сволочь?.. Погон нет, и человека не видют.

Саша, вежливо посмеявшись, заметила серьезно:

— Привыкли в войну, не отвыкнут никак. Погоны, звания. Я с вами согласна: сам человек за погонами не виден. Я вот с Васиным три раза разговаривала, а запомнила только, что он полковник и кричит.

— А то! Приказать-то легше, чем объяснить! Ежели на мне погоны рядового, Васин приказал, я — руки по швам, есть! И не кашляй! А то под трибунал. А теперя он мне сказал, а я ешшо подумаю, исделать, ли чо…

— Конечно, дисциплину труднее поддерживать. Разъяснять, убеждать приходится… Вы неглупо рассуждаете. Заметно, что человек вы думающий, способный. Вам обязательно надо было окончить хотя бы техникум. Самое малое.

— Пять классов кончил, в МТС слесарем пошел, за дружками потянуло, дак… А с фронта вернулся, дурак, оженился сразу. В аккурат одумался, дак не воротишь! Сам пятый, куды уж тут учиться. Тебе оправиться не надо? Я остановлю, ты не стесняйся, дело житейское.

— Нет.

— Ну, как хотишь. Терпи, дак…

Остановив машину, Федор ушел в степь. Саша осталась сидеть.

«Практически так далеко в кабине грузовика я еду впервые в жизни, — мысленно записала Саша в дневник. — Уже темнеет, собираются снеговые тучи, мой спутник отошел размять ноги. Я терплю, надеюсь, что скоро доедем до гостиницы. Ночевать будем в Аскизе. Меня, честно сказать, огорчило, что Федор Мельников, по его словам, „сам пятый“. В начале нашего пути, слушая его рассуждения о жизни, я надеялась, что сумею ему внушить мысль о необходимости продолжения образования. Но, имея трех детей и полуграмотную жену, вряд ли ему удастся овладеть современной культурой…»

— Не замерзла? — спросил Федор, рванув дверцу. На его лице и телогрейке обтаивал снежок, с ним вместе в кабину вернулся запах, к которому Саша вроде бы принюхалась уже: бензина, нагретого нечистым телом заношенного белья, солидола — им были густо смазаны кирзовые сапоги Федора. Ну, и водочного перегара, конечно.

— Ничего, — поскромничала Саша, хотя сильно замерзла, даже ноги в коленках дрожали. — Я потерплю. Мы скоро уже доедем? Далеко еще?

— Отсюда не видать.

Саша вежливо усмехнулась шутке, потом спросила, притворяясь равнодушной:

— А жена ваша что-то успела закончить? Или она тоже на фронте была?

— Да куды уж! Баба деревенская, какой с ее спрос? Тоже пять классов, а шестой колидор… Захомутала по пьянке, забеременела, родня жениться заставила. Обывательщина заела! Придешь теперь домой, жена: ла-ла-ла! Дети — ва-ва-ва! Ну, а я шапку в охапку — да за дверь. В винишше веселье ишшешь.

— Выпиваете сильно?

— Да ить так сложилось, ты понимашь. Молодой, не нагулялси. Сюды по вербовке удрал, думал, отдохну, похолостую. Нет, прикатили, встречай, папаня! Третьего уж тут ро́дили на радостях. Тьфу ты!

— Но пьете вы зря. Надо брать себя в руки. Вы же не глупый человек.

— Дак ведь и объяснить некому. Вот, может, ты там будешь, подскажешь. Темные люди, на лампочку электрическую дуем!

— Чтобы погасить? — уточнила Саша.

— Ну да… Куришь?

— Нет.

— Приучайся. Это уж не строймастер, какой махру не смолит, дак. Нервы успокаиват, голос грубже делатся. Ну-ка, сверни самокруточку. В кармане табак, и газетка нарвана. Да ты смелее держись, чо ты, елки, жмешься! Суй глубже руку в карман, у меня там ничего страшного.

Саша, стесняясь, но стараясь казаться развязной, полезла в карман телогрейки Федора, услышала живое тепло его тела и движение бедра. Федор подмигнул ей охально.

— Не защеми!.. — хохотнул. Продолжал инструктировать: — Послюни краешек-то… Ну вот… Прикури теперь. Тяни в сея! Кашляй шибше, не жалей кархотину, пущай отходит… Первый раз всегда так.

Он покровительственно похлопал Сашу по колену, задержал руку.

— Сильно строгую из себя не ставь! Как старший товарищ советую. Сколько тебе годов, дак?

— Двадцать четыре.

— Выглядишь моложе. До энтих пор мужика не попробовала? Или вид делашь, цену набиваешь? Чево жмешься, дак?

— Я девушка. — Саша строго нахмурилась, поджав губы. Она считала, что реакция на сальности должна быть именно такой. — Для меня эти отношения не главное. Главное — овладеть специальностью, стать на ноги.

— Ну, высказалась! Да через годик-другой тебе придется…

Саша некоторое время пыталась независимо улыбаться, слушая грубые остроты, которыми донимал ее Федор, потом вдруг обиделась и расплакалась.

— Я шутю! Учу тея, дак! Ты глупая, ли чо ревешь как маленькая? — выговаривал ей Федор. И опять уже ласково, ободряюще хлопал по колену.

Грузовичок их тем временем въехал в пристанционный поселок Аскиз, довольно унылое место, застроенное рядами щитовых бараков. В одном из них помещалась гостиница. Окна ее неярко светились.

— В тайгу едешь, не в город, к мамке! Милиции нет, прокурор — медведь. Строймастер ты, как с народом собирашьси работать? Дак у нас там бывшего уголовного элемента большой процент, их слезой не прошибешь! Другой подход необходимо найти. Карахтер вырабатывать…

ЗИС-5 остановился у гостиницы. Федор достал из кузова Сашин вещмешок и фанерный чемодан. Спрыгнул с борта на землю, спружинив на сильных ногах. Саша восхищенно ойкнула.

— Счас тут, конешно, столовая закрыта, — сказал Федор, поднимая Сашу за ворот шинели: она тоже решила спрыгнуть с высокой подножки, но упала. — У меня, оннако, продавщица знакомая, верняк добуду покушать! Ступай определяйси, я приду счас. Гостиница служебная, бесплатная, дак…

В большой, тесно заставленной койками комнате за покрытым рваной клеенкой столом сидели Федор и Саша. На столе бутылка водки, две кружки, напахан огромными ломтями хлеб: буханка разрезана на четыре части и на каждой — гора тушенки.

Федор налил Саше полкружки, остальное вылил себе.

— Ну, поехали! За удачу.

— В добрый час… — произнесла Саша то, что, по ее мнению, больше всего подходило к ситуации. Она уже решила «не кобениться» и держаться «запростяк».

Федор выпил медленно, со вкусом, подышал привычно, ожидая, пока достанет, кивнул Саше: давай! Саша, помедлив, выпила до дна. Сдержала гримасу отвращения. И вдруг улыбнулась хорошо, повеселела, расслабилась счастливо.

— Пошло? Лихо ты ее, молодец! Ну вот, а ты боялась… Закусывай!

Федор протянул ломоть с горой тушенки. Саша, сглотнув голодную слюну, приняла. Ела истово, наслаждаясь. Ела и, сама того не замечая, поглядывала на стол: останется ли еще? Но к середине бутерброда голодный блеск в ее глазах погас, сменился выражением довольства и расслабленности. Она подвинула себе бутерброд с рыбными консервами «в запас», жевала медленно, тщательно, ожидая, пока хлеб превратится во вкусную кашицу, смешанную со слюной. Хмель постепенно брал ее.

Федор ел степенно, не спеша, по-крестьянски опрятно.

— Да характер у меня есть! — говорила ему Саша, взмахивая рукой. — Я себя еще поставлю там, увидите… И на работе поставлю и в быту… Вы что думаете, я как все? Я начитанная! Дневник пишу. Я стихи сочиняю, Федор Демидыч! Про рабочего, например. Вот про вас. Про руки. У вас прекрасные руки, руки труженика. И честное лицо! Красивое… Прочесть стихи?

— Ну дак… Наизусь знашь? Ишь ты, «красивый» говорит. Смелая, это я люблю, дак…

Саша стала читать стихи: