Откусила от бутерброда, хотела продолжать, но Федор поднялся.

— Молодец, шпаришь как по бумаге! Отдохни пока. Я еще «блондиночку» каку приволоку, дак.

— Кого?

— «Белую головку». Поняла — нет? Я не подумал, ты здорова пить оказалась. Надо еще онну. Гулять будем, чую веселый вечер.

Федор, обхватив Сашу за плечи, хмельно всосался в ее губы.

— Да вы что? — вскочила, высвобождаясь, Саша, утерла рот. — Это я так… Вы сказали, и я… я не такая! Ну нет. Хватит! Завтра утром, вы обещали, рано выедем. Дорога опасная, горы начнутся, говорили. Хватит, Федор Демидыч!

— Да для меня две бутылки — тьфу! Ты чо?

— Хватит! На сегодня хватит. — Саша входила в роль строймастера с железным характером. — Давайте спать.

— Не спеши, лягем ешшо… Ишь, раздухарилась.

— Я не про то! Если вы хотите, чтобы мы с вами… Короче, с этой привычкой надо кончать!

— Как с полстакана-то разговорилась! Подаешь надежду, дак! Не боись, Алеха-воха, все будет чинарем.

Он двинулся к двери, но Саша, опередив его, повернула ключ.

— Федор Демидыч, я же сказала, не пойдете никуда!

— Дак ты это чо? Чо ли это твоя забота, цыпочка? Ты меня не серди, а то…

Федор схватил Сашу за плечи, намереваясь отобрать ключ, но вдруг раздумал, подошел к окну и — сапогами вперед — выскочил через разбившееся окно.

Саша постояла растерянно, глядя, как свищет ветер в дыру, потом зарыдала, хлопнулась на койку.

«Ну вот, — казнила она себя. — Довоображалась! Что же теперь будет, стыд какой. Главное, окно разбил… из гостиницы могут в управление сообщить, что дебош. Пьяный дебош, Васин вообще меня отзовет… И где теперь Федю искать? Где живет эта несчастная „знакомая продавщица“? Небось у нее догуливает. Все я, дура, испортила. Все нормально шло, а я со своим дурацким характером. Невезучая я. Все не как у людей! Господи, хоть бы вернулся, пусть что будет, то будет. За стекло заплачу, у меня там еще есть рублей пятьдесят и мелочь…»

…Потом была ночь, тьма и пьяное бормотание Федора:

— Да ладно, говорю, не кобеньси. Убери руки, дак! Чо ты, ей-богу… Я же сказал, люблю умненьких. Люблю, сказал! Чо тее еще? Ну не кричи, не кричи, нашла об чем жалеть. Вот это другой разговор…

За окном чуть посерело. Саша спала, зябко прижавшись к Федору. В дверь забарабанила дежурная. Саша открыла глаза, соображая, где она, повернула голову с боку на бок, замутило, она застонала. В дверь снова забарабанили. Саша села, глянула на Федора, вспомнила все, облившись ужасом. Попробовала растолкать спящего:

— Федор! Федя… Стучат… Вставай!

Федор пьяно замычал:

— П-пусти! Не лезь, говорю…

Саша неуверенно поднялась, постояла, потом дрожащими руками повернула ключ, открыла дверь. Хотела выйти, но дежурная оттеснила ее животом. Саша «не показалась» ей вчера: чужая. Всплеснула злорадно руками, увидев высаженное стекло, воззрилась на раскинувшегося на койке в одежде Федора, на стол с остатками ужина, на Сашино помятое, несчастное, виноватое лицо.

— Я заплачу… — забормотала Саша, отыскивая в кармашке шинели кошелек. — Я заплачу, вы не думайте… Это нечаянно…

— Рублей не меньше как семьдесят стекло стоит! — начала кричать дежурная. — Я сейчас коменданта позову! Акт составим! Озоруют, озоруют, сладу нет! И на чистую койку в сапогах вперся, главное.

— Муж выпил вчера, ну и разбил. И не разделся. Я же не возражаю заплатить…

Саша лихорадочно вытрясала из кошелька наличные.

— Вот… Как раз семьдесят… Без тридцати копеек…

— Муж! — дежурная сгребла деньги, пошла к двери. — У ево таких-то жен в кажной поездке по пятку. Што я, ево не знаю? Вытряхайтесь по-быстрому, щас убирать придут, тогда уж точно запишут.

…И дорога, разбитая, с замерзшими глубокими колдобинами, идущая уже тайгой, на подъем. Впереди видны сопки, над ними висит маленькое неяркое солнце.

Федор был мрачен и молчалив с похмелья, Саша иногда зависимо поглядывала на него, ожидая каких-то слов о том, что с ними обоими будет дальше. Ей казалось, что в подобных случаях обязательно должны быть произнесены слова. Но Федор молчал. Тогда Саша начала мысленно записывать в свой дневник прошедшее, давала выход невысказанному.

«24 ноября. По дороге на Бискамжу.

Может, я совершила огромную ошибку, но я не жалею. Такое во мне счастье, когда я гляжу на его прекрасное лицо и вспоминаю его ласковые руки, его тело. Такого, как сказала бы Нелька, мне и во сне не видать при моей красоте! А он мне говорил „люблю“… Первый раз мне говорил эти слова чужой человек. Но теперь уже родной. Ну и что же, что у него семья? Мало ли кто по молодости не совершал ошибок? Насколько я поняла, жена намного старше его, я с ней поговорю серьезно и начистоту, она поймет, что так дальше продолжаться не может. Она, как гиря, его тянет вниз. А он очень способный. Ради детей нельзя губить свою жизнь. Я ему буду помогать, кончит с моей помощью вечернюю школу, пойдет в институт на заочное…»

Счастливо, преданно взглянула на Федора, видя уже впереди прекрасное общее будущее. Федор тоже глянул скоса.

— Александра, — произнес он, покашляв. — Ты извини, чо там по пьянке между нами было. Не я, дак ешшо кто, дело житейское. Когда-то начинать надо, а ты не девчонка, дак… К твоим-то годам бабы у нас уже по двадцать абортов наковыряли. Либо детишек уж куча бегат… Но в поселке ты виду не подавай, я этого не люблю. Да и сама понимаешь, с таким приданым тее появляться негоже. Авторитет не завоюешь…

Постояла тишина, в которую пал разлом между прошлой Сашиной жизнью и будущей. Она нарочно лениво повернула голову, усмехнулась непослушными губами.

— Впечатлительный ты. Я уж позабыла давно, а ты помнишь. Дай-ка закурить. Красота какая вокруг невиданная! Не верится, что наяву…

Свернула самокрутку себе и Федору, закурила, задавливая кашель. Похохатывала развязно, играя для себя самой «бывалую».

Перед перевалом Федор заскочил «к другу», вернулся снова навеселе, гнал «зисок» через перевал и дальше с ветерком. Машина отчаянно моталась по серпантинам разбитой грунтовки, дважды ее заносило на повороте над пропастью. Саша сидела с каменным лицом. Федор ждал писка и слез, был явно разочарован. Въехал в поселок уже потеми, затормозил у второго с краю барака.

— Слезай, приехали.

— Это что?

— Гостиница, дак!

Он хохотнул пьяно, хлопнул наотмашь дверцей, ушел в дом. Саша спустилась на подножку, разминая затекшие ноги, подождала, оглянулась по сторонам, удивляясь мохнатости и высоте сопок, обступивших небольшую лощину, где приютился поселок.

Потом забралась в кузов, сбросила на землю свой вещмешок и чемоданчик, спрыгнула с борта, точно так же, как это сделал в Аскизе Федор. Удержалась, только отбила ноги. Лихость от отчаяния несет ее. Взяла вещи и тоже двинулась к дому, выбрасывая широко ноги, раскачиваясь по-морскому, сплюнула сквозь зубы для пущего вживания в образ. Миновала сени, где возле двери стояли две пары детских сапог и женские, лихо распахнула дверь, обитую мешковиной, и застыла недоуменно.

Просторная изба с русской печью, зыбкой, подвешенной к крюку в потолке, — ее потряхивал худенький беловолосый мальчик лет семи. Девочка моложе его, сидя у стола, крошила картошку на сковородку. Горела керосиновая лампа. Спиной к свету стояла худенькая маленькая женщина в деревенской юбке и кофте, повязанная темным платком, концами назад.

Федор, одетый, сидел на лавке возле двери, жадно пил воду из ведра.

— Прошу любить и жаловать! Мое семейство.

Сашу обнесло стыдом: она и сама уже догадалась, куда попала.

— Зачем же? Я в гостиницу хочу, — выдавила она.

Федор хохотнул:

— Болташь чо попало! Двои суток за рулем! По гостиницам тея развозить! Комендантшу не отышшешь, гулят где-нито в бараках. Завтра сама и определишься, не к спеху…

Поднялся и вышел, взвыл мотор ЗИСа и затих где-то далеко в поселке.

— Раздевайтесь, — женщина подошла ближе, приняла из рук Саши вещи. — С утра и пойдете, вас сразу в обчежитие определит прораб. С ребятешками за занавеской постелю, переночуете, дак…

Женщина взялась за шинель, как бы торопясь снять. Саша покорно уступила.

— Проходите, садитесь. Сынок, принеси-ка холонненького молочка. Или вы теплое любите? Недавно подоили, есь теплое. Сальца захвати.