Вытер руки, снял с себя лисью шапку, нахлобучил на Сашу, сам надел ее ушаночку из искусственной цигейки.

— Да она мне велика, — засмеялась смущенно Саша. — На глаза съехала…

— Ничего, ушьешь…

У Филипповны уже был накрыт стол. Все сибирское лакомство: моченая брусника, соленая черемша, медвежье розовое сало, творог, яйца крутые — горкой в миске. Соленый хариус и щука. И большая суповая плошка с горячим ароматным супом из свежей дичины. Стояла бутылка спирта и стопочки — всем. Ленька и Маша, умытые, причесанные, сидели, дожидаясь, на лавочке. Ваня спал.

— Ну, Филипповна, вот это угодила! — обрадованно сказал Федор. — Вот это с охоты мужика встречать, по правилу! Молодец, золотая ты хозяйка. Щас я строганинки да расколоточки притащу, щучка там есь морожена. С ей вкусна расколотка…

Вышел, не одеваясь.

— Проходи смелей, — сказала Саше Анастасия Филипповна. Лицо у ней изменилось, когда она увидела шапку Федора на Сашиной голове. — Што не раздевашьси? Будь хозяйкой, коли так. Я, винно, уже устарела, не гожусь: молодую привел. Проходи, принимай управление. Шапку хозяйску надела — знать, хозяйка…

— Что вы глупости болтаете! — вспыхнула Саша. — Шапка! Это он нарочно нахлобучил, а вы… Да ну вас!

Она сдернула с головы шапку Федора, схватила с гвоздя свою, выскочила за дверь.

На лице Анастасии Филипповны и Леньки разом отразилось удовлетворение. Переглянулись заговорщицки.

Вошел Федор, неся на дощечке настроганную мороженую печенку и расколотку из щуки. Подал Анастасии Филипповне, оглянулся растерянно.

— А где… Сашенька-то где?

— Убежала вдруг с чево-то, — Анастасия Филипповна изобразила на лице удивление. — Живот, што ли, схватило?

— А может… — озаботился Федор, — с сырого. Я дал ей мозгу косного сырого, дак. Слабенькая ешшо после болезни, не принимат желудок. Ты, Филипповна, не жалей, отнеси подруге дичинки и всякого разного… Они, я знаю, вместе питаются… Пущай ест, силу набират, наша вина в ее беде.

— Отнесу, нашел жадную! Садись, простынет супец! — по-хозяйски распоряжалась Анастасия Филипповна. — Ребятешки вона заждались, есь хотят. Садимси. Ты им тожа по капельке налей для аппетиту. И мне стопочку…

Вполнакала горит свет, Мария Ивановна и Сима спят, похрапывая. Саша за столом, отодвинув стопку нарядов, пишет:

«25 марта.

Вот я и дома. Дома… Странно, но это так. До больницы я рвалась душой в Москву, тут все для меня было чужое, а сейчас чувство: вернулась домой. Все свои, и все свое, я рада всем, и все мне рады. Была сегодня у Ф., по его просьбе, поняла, что эта история кончена раз и навсегда. Жаль, что приходится встречаться, но это не главное. Дело есть дело. Произошел неприятный конфликт с его хозяйкой, но душа моя осталась спокойной. Нет, заныло сейчас вдруг сердце! Но это — остаточные явления. Пройдет.

У Пантелеевых — радиоприемник! Наслаждались сегодня, ловили Москву, Новосибирск, потом поймали какую-то заграничную станцию, передавали музыку! Господи, слушала бы всю ночь напролет — это такое чудо, ты в глухой тайге, а держишь руку на пульсе Мира, слышишь биение его крови. Чудо!

Да, сегодня, когда я шла в магазин, на дороге подтаял от солнца снег и запахло весной. Как я люблю солнце, весну, лето… Скорей бы! Стихов писать, по-прежнему, не могу. Наверное, миновал возраст. Кто-то изрек: „В двадцать лет — все поэты. После двадцати — только поэты — поэты…“».

Солнце клонилось к закату, клало красновато-желтый, как отблески костра, свет на расчищенную недавно просеку, на поваленные стволы сосен, пихт, кедров. Саша лазала по просеке, считала, сколько убрано леса. Наконец она присела на пенек, записала все в полевую книжку, достала из кармана куртки свернутую в трубку клеенчатую тетрадку дневника, раскрыла, задумалась. Вдалеке был слышен рокот трактора, вывозящего хлысты из зоны отчуждения. Саша наморщила лоб, сосредоточилась, начала писать.

«10 июня.

Ну, вот и тепло, весна. Как я и предполагала, красота тут невиданная — море цветов, такие у нас встречаются только на клумбах. Но промелькнет короткое северное лето, а там — опять долгая морозная зима. Надо надеяться, перенесу я ее теперь легче. Жду, как голодный пасхи (по любимому выражению мачехи), приезда молодежи.

До нас дошла радостная весть: скоро по призыву ЦК ВЛКСМ должны приехать на строительство нашей дороги лучшие представители советской молодежи. Среди них найдутся мне единомышленники, мы построим в этом замечательном краю ту жизнь, которая должна тут быть.

Между прочим, мне кажется, Ф. перестал занимать в моей жизни прежнее место. Отношения у нас просто как у начальника и подчиненного. Правда, иногда к вечеру на меня беспричинно нападает страшная тоска, формулировать свои подспудные мысли и настроения сейчас не хочу. Но их можно охарактеризовать одним словом — „одиночество“…

Семь вечера. А в Москве два часа дня, Светка пошла в школу. Но я уже по ней не так скучаю: я — отрезанный ломоть. Прошлая жизнь — словно в тумане, и те, кто в ней, — тоже. Даже Неля не нашла времени проведать меня в больнице! Странно, но факт. Я слыхала, что она ждет ребенка. А я? Мне почему-то кажется, что у меня никогда не будет семьи, детей, хотя временами я так этого хочу, что слезы перехватывают горло. Вижу иногда дом и доброе лицо Мужа, он подкидывает хохочущего Ребенка. Но такое уж легло на нас время, нужно работать, делать дело, личное — потом…»

Тарахтение трактора на просеке давно смолкло. Давно уже слышен нетайный треск сучьев под чьими-то сапогами. На просеку вышел Федор. Он в сапогах и рабочих брюках, но обнажен до пояса, без шапки, загорел уже. Увидел Сашу, остановился в раздумье.

Саша услышала треск сучьев, повернула голову, вспыхнула, замерла, соображая, что же делать? Уйти, остаться? Осталась сидеть, только сунула свою тетрадь в карман, развернула пикетажку, разглядывая ее.

Федор подошел, протянул руку:

— Здравствуй.

— Мы виделись… Здравствуй.

— Дай пэтушка! Ну, дай пять, понятно? Брезгуешь, руки в соляре?

— Нет, почему… — Саша, вдруг оробев и ухмыльнувшись по-старому, по-детски, подала руку. Федор сжал ее в громадных своих ладонях, мнет, не выпуская, глядит неотрывно Саше в лицо. Нехитрый прием, но на Сашину малоопытность и впечатлительность действующий безотказно.

Опустившись на мох возле Саши, Федор обнял ее ноги, ткнулся лицом.

— Федя… не надо… ты что… Не надо!.. — Саша попыталась высвободиться. — Федор! Ни к чему это, мы же договорились.

— Это так я… Хоть запах твой услышать. Знашь, у шорцев, по обычаю, не целуются, а запах вдыхают. Как звери. Меня тоже запах твой все донимат… По ночам слышу, ты будто лежишь возле, а я по тебе руками шарюсь, как хочу…

— Не надо! Федя… пусти… — тяжелым языком лепетала Саша. Вспыхнула в ней память близости, отяжелели ноги. Федор потянулся к ее губам, обмял затылок ладонью.

— Что в тебе? Рыженькая, небольшая, лицо с кулачок… Помню тебя, тоскую.

— Я тоже, Федя, — растерянно отвечала Саша. — Господи, ну что же это. Нелепо. Не надо сейчас, увидят! Я вечером приду. Хочешь, сюда. Часов в десять, темно уже будет. К Васину вот зайду, а после сюда.

— Зачем к Васину? — подозрительно спросил Федор.

— Надо об делах поговорить. Когда начальники еще сюда доберутся. Может, резину на «газик» с Резуновым выпросим да стройматериалов, хоть немного…

— На свиданку? — спросила Мария Ивановна, понаблюдав, как Саша то снимала, то надевала косынку, глядясь в зеркало, как провела пальцем по бровям и губам, потом сердито отвернулась, повязала косынку кое-как, отчаявшись стать красивее, чем есть.

— Ну, иди с богом! Дело молодое. И мы не без греха, и муха не без брюха… Кто бы он ни был, етот твой, не казнися! Я же вижу, казнишь вся сея, ночью вертишься. Весна, щепка на щепку лезет, не то што. Мне и то с каким бы хоть старичком под ручку пройтиться. Анастасию нашу вон дед Наумов взамуж зовет, она кобенится. А я бы пошла, дак… Или она на што другое надеется? Тольки то пустой номер, зря. Я ее сразу раскусила, но не пройдет это. Не возьмет ее Федя-то.

— Федя? — замерла Саша. — Какой Федя? Да она же старая против него? А я-то думала, что она злится.

— Это онно, но и не в этом дело. Она ему и молодая бы не сгодилась. Он мужик капрызный, всех тут перебрал. Тея вон сговаривал, дак… Думаю, теперчи комсомолку каку дожидат. Ему грамотная нужна, как ты вот. А Стюрка читать ешшо умет, а пишет с ошибками, дак.