— Мне вставать?

— А то чего ж? Ясно, вставай.

Выйдя потеми из поселка, они к рассвету перевалили через сопочку и часа через полтора были в местах, где леспромхозовские трактора еще не успели покорежить землю и свести тайгу. Федор шел медленно, жалея сына, когда оглядывался, видел, что тот вспотел и запыхался, но идет, упрямо опустив голову, крепко сжимая палки.

Шумно закудахтав, из-под снега вылетела куропатка, Федор, сдернув с плеча ружье, выстрелил. Птица упала. Ленька подобрал, помедлив, сказал удивленно:

— А мне ее нисколечко не жаль… Я еще ночью думал: больно хотелось мне с тобой пойти, да и боязно тоже. Чай, думаю, убьешь ково, мне жаль станет?

— Чего счас жалеть? — удивился Федор. — Летом, дак когда птенцы у ей. А счас бобылка она, жить ей не для чево…

Ленька быстро глянул на отца и опустил голову.

— Ланно, пошли, дак! — огорченно сказал Федор, положив птицу в заплечник.

В полдень, разложив костерок, они сели перекусить.

— Взрывами тут все зверье распугали! — говорил Федор, налаживая котелок со снегом над огнем. — Раньше, дак, я ешшо застал, зверья много было. Козлы, маралы…

— Это кто, маралы?

— Ну, олени такие. Весной оне стары-ти рога сбросят, молоды, мягкие растут. Панты называются… Лечебные. Как убьет охотник марала, панты сырыми съест, кровь пьет. Жили с этого долго, за сто лет заживали…

— Вот бы мамке!

— Чево?

— Мамке бы дать. Чево ж ты, знал, а не достал?

Федор разлил по кружкам сладкий чай, нарезал сало, разогрел возле углей замерзший хлеб. Сам он ел мало. Думал, хмурился. Ленька жадно хватал кусок за куском.

— Ишь какой у тея аппетит знатный! — усмехнулся Федор. — Дома ты так никогда не обедашь. На пользу тайга. Откуплю тее лыжи энти, станем по выходным в тайгу ходить. Я в поселок теперь работать перешел, можно… И зачнешь ты силу набирать! А то хилой ты, скушный, как старичок! Ружье тее куплю после, мужиковать вместе будем.

У Леньки медленно опускается рука с кружкой, он завороженно смотрит на отца, как бы повторяя за ним его слова. Потом вдруг хватает отца за рукав, тянет к себе.

— Батя, батя! — со страстью шепчет он, в первый раз называя так отца. — Батя, прогони Филипповну! Нам без нее вон как хорошо будет, я сам хозяевать стану. И за Ваняткой, и корову, и печку… Манька пособит. Батя, прогони ее, мы так славно заживем!

— Не сладилось у вас? — растерянно спросил Федор. — Што так?

Ленька молчал, насупясь. Федор тоже нахмурился, притянул сына к себе:

— Как прогонишь?.. Ты зря, неплохая она, умет все… Ково-то надо все онно хозяевать — куды тебе! Тяжкое дело. На тот год учиться пойдешь, дак… Мамку не вернуть, это уж дело такое… Упустил я ее, прогулял да пропил… Не вернуть.

Ленька молчал, высвободился смущенно.

— Жениться бы мне, конешно, надо, — размышлял вслух Федор. — Пока Ванятка малой, чтобы привык. Да на ком тут? Онну вот сговаривал, не схотела. На што мне, сказала, твоих троя!

— Ково? — настороженно вскинулся Ленька.

— Да неплохая женшчина, грамотная, честная. С Москвы эту. Строймастера, ночевала у нас, дак…

— Ну, зачем?

— Вот и зачем…

— Бес с ей! — сказал Ленька уже мягче. — Не хочу я их никого, без них сладимся…

Саша вошла в поселковый смешанный магазинчик. Тут торговала жена Резунова — Галя, молодая, чернобровая, черноглазая сибирская полукровка, стояло несколько женщин в ватниках и с хозяйственными сумками. Все заинтересованно обернулись, прошел шепоток. Саша поздоровалась. Увидела Талгата и стоявшего впереди него Каргопольцева, инстинктивно шагнула назад. Талгат окликнул:

— Эй! Что брать хочешь, бери? Пропустим, из больницы!

Каргопольцев странно глядел на Сашу. Она вдруг налилась ненавистью, выдерживая его взгляд.

— Берите… — он отступил на полшага.

— Ничего, постою! Очередь небольшая, — сказала Саша громко. — Чувствую себя хорошо, можно постоять.

— Бери, твоя очередь! — подтолкнул Талгат Каргопольцева.

Тот обратился к продавщице:

— Галя, четыре булки хлеба дай, «Беломора» пять пачек, чаю пачку, сахару пиленого полкило.

Галя взвешивала, а Саша стояла в хвосте очереди, с ненавистью глядя в затылок Каргопольцева. Тот рассовал все по карманам телогрейки, взял под мышку хлеб, оглянулся на Сашу еще раз и вышел.

— Бери, строймастер? — снова позвал Талгат. — Ну не хочешь, Гала, мне тогда давай чай, сахар, хлеб, масло, все давай! Чай пить будем, да?

— Толя, «Кавказских» возьми, есть… Шуму-то, шуму-то было! — Галя адресовалась к Саше. — Пахан! Сам себе жратву теперь таскает и курево, и те — сами… Нагляделась я, со стройки на стройку ездим. Наперед знаю. Сперва гонор кажут, а как мужики разозлятся, хвост прижмут — все! В Хоныхе стояли, Толя, помнишь? Вы с Гришей дрова пилили, а блатной начифирился до белых глаз, с топором бежит, «зарублю!» орет…

— Григорий Иваныч пила выдернул, махнул, тот кровь облился, топор кинул, обратно бежит! — продолжил Талгат. — Другой день прощенья просил.

Держа две буханки хлеба и сто граммов масла, завернутого в обрывок серой бумаги, Саша вышла на крыльцо магазина. Садилось солнце. На дороге она увидела возвращавшихся домой Федора и Леньку. За плечами у Федора была привязана убитая дикая коза. Заметив Сашу, Федор остановился.

— Здравствуй! К добру тея встречам! Есь хлеб-то свежий?

— Привезли.

— Сынок, забеги-ка, спроси Галю, брала ли Филипповна, а то захвати буфаночки три. Ниче? Допрешь? Или замаялся?

— Допру! — бодрился Ленька, скинув лыжи, и, проходя мимо Саши, похвалился: — Козу вон добыли, со свежатинкой теперя! Надоела солонина, дак…

— Ну и хорошо… — смущенно поддакнула Саша. — А Ване суп уже даете или молоко только?

— Все трескат! Не гляди, што беззубый, лопать горазд! А с дичины-то скороварочка и вовсе на пользу. Заходи нонеча, обешчал дичинкой тея побаловать, вот и случа́й! Язык проглотишь! Молодая коза, мягко мясо, душистое, дак…

— Спасибо. С нарядами разбираюсь, некогда. Другой раз.

— Не хотишь с нами компанию водить? Ну, гляди… А то бы пошла. Ненадолго. Редкое мясо по вкусу. После болезни на пользу бы? Пойдем, там Филипповна, чево ты стесняшси?

— Ладно, — согласилась вдруг Саша. — Я Филипповну давно не видела, тут как-то встретила, зайти обещала. Да не соберусь.

— Вот и пошли…

В сарае Федор умело обснимал и разделывал тушу. Саша смотрела на его руки, чувствуя какую-то вдруг пришедшую простоту отношений между ним и собой. Было сейчас ей — словно если вдруг она захочет, то может убрать со лба Федора выбившиеся потные волосы или обтереть пот со лба…

— Как у вас ловко получается. Даже, не побоюсь сказать, красиво, — произнесла она, улыбнувшись.

— Чево же некрасивого? — отозвался Федор, подмигнув ей, и локтем ватника стер сам капли с потного лба. — Чай, люди всю жись животину едят. Конешно, когда не умет кто, дак накромсат, напортит, а я смалу — охотник, дак умею…

— Есть страны, где вообще живое не убивают, даже зимой. Едят растительную пищу. В Индии, например, — стала вдруг умничать, неизвестно зачем, Саша. Хотелось, наверное, оправдать высказанную Федором похвалу: «начитанная».

— Ну дак и што, там жарко, я слыхал. В жару летом и у нас жирного не так охота, — согласился, не удивившись ее эрудиции, Федор. — А в мороз — как без ево? Вон ты на картошке онной — замерзла, посинела вся. А я с голыми руками — не мерзну. — Улыбнулся. — Чево в избу-ту не йдешь? Иди. Я уж скоро. Боишься, соскучашь обо мне?

— Да ну! — заполыхала румянцем Саша. — Просто мне интересно. Я не видела никогда, как дичь свежуют. Читала только.

— В жизни и не то узнашь. Сама всему обучишься. Возьми-ка на этот случай тулуп вон мой, завернись. Мороз, а ты в шинелишке да в шапке этой. Заболешь, гляди, опять… — расколол берцовую кость, подал в горсти Саше мозг. — На, помозгачи…

— Что? — оторопело отстранилась Саша.

— Помозгачи! В кармане в стеганке вон соли достань, посоли да съешь. Сразу силы прибавится. А то на картошке онной, кака сила? Личико у тея худое, зеленое, не хуже, как у Леньки.

Саша несмело взяла, попробовала, преодолевая брезгливость, желая угодить Федору. Удивленно сказала:

— Вкусно! А я боялась: сырое.

— Сырое да чистое! Цветами таежными, да травами, да водой родниковой напоено. В ем сила вся. Ты ешь, ешь, не стыдись! С хлебушком вот. Краюшка в тряпочке. Всем хватит. Печеночку я на морозе положил, настругаю — она, как школадка-та душистая! Тоже — здоровье… — он усмехнулся ласково. — Ты давай ко мне почашше ходи! Не стесняйся, не боись. Я ить не кусаюсь. Откормим. Тем более моя вина в твоей беде есь. Все онно. Ну, пошли. Там у Филипповны, чай, уж готово, я кусок отрубил ей сразу. Поедим супец кондей.