«Далеко вы отсюда живете? — строго спросил он после. — Дойдете одна?» — «Дойду!» — выдохнула она благодарно. В ту минуту все, что исходило от него, было благом… Он резко повернулся и пошел, не проводив ее до дома, — господи, да ничего бы хорошего не принесла им обоим эта непременно бы свершившаяся близость! Прекрасно, что это воспоминание ее жизни осталось на той, светлой, высоте…

На следующий день он не поглядел на нее, войдя к чертежницам, а когда она позвонила, помолчал и положил трубку.

Мария проснулась уже под вечер, в комнате было очень тепло, возле ее койки стояла Мария Ивановна, держа в руках чистую простыню.

— Сухонькую простынку выпросила я у комендантши, Маруся, — говорила она, улыбаясь. — Давай-ка нижнюю поменяем, я гляжу, сырые оне у тея, потешь ты сильно. А ту посушу я у плиты, под одеялом полежи пока. Ох как ты нехорошо заболела-то!

Мария поднялась, дрожа от слабости, и не было сил возражать стыдливо и лицемерно против того, что Мария Ивановна поменяла ей влажные простыни и перевернула сырую подушку, нагрела возле плиты рубашку — сменить. Не было у нее сил кочевряжиться, принимала как должное чужую заботу.

Соседки покормили ее и, закрыв кухню, заставили воспользоваться ведром.

— Не стесняйся, милок, — уговаривала ее Мария Ивановна. — Разве человек виноват, что болен? Я, не дай господи, заболею, так ты мне поможешь, сочтемся…

Мария лежала в теплой сухой рубахе, укрытая теплой сухой простыней, чувствовала себя слабой и счастливой. Соседки сидели на койке против нее и не курили, жалея Марию, рассказывали ей случаи из своей жизни, когда приходилось вот так же, тяжко, болеть в чужих людях.

Утром они поднялись пораньше, истопили жарко плиту, подняли и накормили Марию, приготовили ей на тумбочке возле постели кислое — с каким-то вареньем — питье в банке, лекарство и два бутерброда с соленой рыбой.

— Поешь соленого, пить будешь, — сказала Анастасия Филипповна. — А с мочой болезнь выходит. Ты пей да на кухню бегай — ничего, все мы тут женщины, все болели.

Они ушли. Мария снова заснула, потом, проснувшись, почувствовала себя чуть получше и уже томилась неловкостью, размышляя, почему же так добры и заботливы к ней чужие, случайные женщины? Чем она, неведомая им, заслужила их заботу? Или они вообще добры по той древней человеческой традиции, велящей творить ближнему добро? Вымирающее поколение, уходящие традиции… Непривычного вроде нее ранит эта доброта сильнее, чем зло, хочется что-то сделать, отплатить, чтобы не быть должной за добро…

Жилплощадь тетка покупала до войны в месте, считавшемся дачным. После войны переулочки эти стали окраиной Москвы. Домик был маленький — одна комната в два окна. Хозяйка дома, бабка Маша, когда умер муж, разделила дощатой оштукатуренной перегородкой комнату пополам и одну половину продала Полине Андревне. Когда Мария перебралась к тетке, дом этот уже давно оброс пристройками.

Рядом с Полиной Андревной, во второй половине дома, жила невестка бабки Маши Варька, вытеснив старуху в пристройку ко взрослой дочери Тамаре, которая работала буфетчицей в пивной. Варька была замужем за вторым сыном бабки Маши Леонидом, ей было, наверное, под сорок, Леониду меньше лет на десять. Имели они двух сыновей: Юрку, лет двенадцати, и шестилетнего Женьку. В следующей пристройке жил старший бабкин сын Николай с женой Стешей и дочерьми. Первое время Мария путалась в таком обилии совладельцев дома, потом научилась различать их даже по голосам. Слышимость в ее комнатке была прекрасная.

Слышнее всех было Варьку. Худая, мосластая — платье на ее прямых плечах и плоской груди болталось, точно на вешалке, — говорила она всегда полукриком, пронзительным хриплым голосом. Лицо Варьки казалось бы старым, потому что масса глубоких морщин на лбу, возле глаз и рта бороздили мятую кожу, если бы не тревожный подпор энергии, собиравшей ее лицо, взгляд и заметную готовность всех ее членов к немедленному движению — а нечто заостренно-безвозрастное, подобное снаряду перед выстрелом. После работы она где-то что-то еще успевала раздобыть, спекульнуть, поменять шило на мыло, потому что хотя Леонид зарабатывал прилично — работал он слесарем на автобазе, — но до дому от получки доносил рожки да ножки. Передвигалась Варька только бегом, непрестанно курила и сыро, надсадно кашляла.

— Погубила ты мово парня, Варька, погубила! — заводила вдруг ни с того ни с сего бабка Маша. — Затащила его мальчишком к себе, глупостью его воспользовалась!

— Ну и чего ему исделалось? — кричала насмешливо Варька. — В монастырь бы ты его, что ли, определила, мать, за свои грехи заступником?

Ругаясь со свекровью, она неслась тут же на колонку за водой, лезла в погреб за картошкой, мыла мясо, чистила картошку и, водрузив на керосинку огромную кастрюлю с похлебкой, садилась рядом на табуретке, выложив на колени большие, с узловатыми мужичьими пальцами, красные руки.

— Варькя, — кричала от своей пристройки Стешка, вторая невестка бабки Маши. — Спички у тея есть?

— Палочки Коха у меня есть! — мрачно острила Варька. — Ничего у меня нет, дайте мне посидеть!

Стешка приехала в Москву перед войной из Рязани, поступила обрубщицей на завод и тут-то уловила в свои сети медлительного сыроватого Николая. Десять с лишним лет жизни на московской окраине не изменили ни ее диалекта, ни нарядов. Она по-прежнему повязывалась платочком цветным или белым, в зависимости от торжественности момента, одевалась в «долгие» юбки и плюшевую черную жакетку.

— Варькя, — предупреждала та же Стешка через какое-то время. — Леонидкя идеть!

— Пьяный? — со слабой надеждой на отрицательный ответ спрашивала Варька.

— Нет, тверезый! — насмешливо подхватывала бабка Маша.

Леонида было слышно издалека. Он двигался, перелетая от одного забора к противоположному, и громко, на всю Кочновку, пел: «Каким ты был, таким остался, орел степной, казак лихой, зачем, зачем ты снова нализался, зачем нарушил мой покой!..» Когда он так пьяно орал, голос у него был противный, но слух все равно точный.

В хорошие минуты Варька утверждала, что Леонид красивый и Юрка, старший сын, также должен быть красивым, потому что похож на отца. Но Мария, глядя на этого молодого мужика с вечно красным лицом, не понимала, что там можно найти красивого.

— Варька! — раскатывал он зычно голос, подходя к дому. — Муж идет! Я тигр, я лев! Всех разгоню, дом в ЖАКТ сдам!

— Как же, — отзывалась Варька. — Разогнал! Хозяин нашелся!

— Хозяин! А кто тут хозяин? — обижался Леонид. — Я на фронте воевал, дачу Пилсудского брал! А ты что делала?

— Что делала? — на столь же высокой ноте отвечала Варька. — По деревням моталась, шмутье на картоху меняла! Сынка да мамашу твою кормила!

Леонид прерывал поток перечисления Варькиных добрых дел коротким именем существительным, которое определяло, на его взгляд, истинную Варькину сущность.

Входя в сенцы, он нарочно задевал кастрюлю с похлебкой, та с грохотом опрокидывалась, и возмущенная до глубины души Варька с ненавистью вцеплялась в него.

Так бывало не один раз, и Мария удивлялась, зачем живут вместе эти ненавидящие друг друга мужчина и женщина.

Зато Николая Мария не видела пьяным ни разу. Даже в праздники он ходил только чуть выпивши, степенно-разговорчивый. Рядом с коротенькой, некрасивой, рано постаревшей Стешкой Николай выглядел ее старшим, «городским» сыном. Тем не менее жили они в ладу. Николай работал в литейном цеху, хорошо зарабатывал, Стешка в доме поддерживала порядок и достаток. Но все же не только Варька, которая постоянно стреляла у Полины Андревны до получки «красненькую» — как тогда называли тридцатки, — хаживали занимать у тетки и Стешка, и даже «богатая» Тамарка. Впрочем, Тамарка занимала только тогда, когда собиралась покупать какую-то крупную вещь вроде шубы или телевизора КВН, — помногу. По инерции бегали соседи за деньгами и к Марии, она давала взаймы по мелочи, — неудобно было не дать, — сама перехватывала после у девчонок на работе.

«Кем ты работаешь? — удивлялась Варька. — Как ни приди, всегда деньги есть!»

Тетку соседи тем не менее не любили, называли за глаза — а во время ругни и в глаза — «барыней» и «проституткой». Видно, тетка под веселую руку разболтала им о своем бесславном прошлом. Когда Полина Андревна умерла, никому ничего не «отказав», соседи перенесли нелюбовь на Марию. А поскольку та старалась в контакты не вступать и про себя ничего не рассказывала, то ее тоже считали гордой «гнилой интеллигенткой» и «барыней». Мария не любила ссор и выяснения отношений, потому делала вид, что не слышит, как Варька при ее приближении объявляет сидящим рядом на лавочке бабам: «Вона, барыня наша прется!» Мария проходила мимо, с вежливой улыбкой говорила «здравствуйте», и соседи, провожающие ее настороженно-неприязненными взглядами, отвечали: «Здравствуй, Маруся!»