Не считая мелких недостатков, в основном учиться в школе было всё-таки можно. В отличие от других школ, которыми её пугала Кощейка, Мария Ивановна была очень терпеливой, и у неё не было ни прутика, ни даже линейки. Она могла, конечно, наказать – ставила в угол, но лицом к классу, и даже на школьную «линейку» не выводила и перед мальчишками не позорила. Наоборот – стоящий в углу кроил рожи, было ещё интересней и веселей. И сама дорога до школы была целым приключением! Аделаида ходила в школу совсем одна. Звонок на урок звенел ровно в два часа дня. Это и была «вторая смена», которую мама ненавидела, она говорила, что «весь день разбит, и она ничего не успевает сделать». Аделаиде нравилось, что она просыпается сама, никто её не трогает, можно совсем неспешно вставать утром, медленно одеваться, дописывать уроки, которые не сделала с вечера. Потом было «свободное время». Она иногда рисовала, всё ещё шила куклам наряды. А потом… Потом ей вдруг становилось страшно… Страх накатывал незаметно и очень внезапно. Как если б её вдруг облили водой. Ухо вдруг вылавливало звуки, которые она прежде даже не замечала, если была не одна. Вдруг ей начинало казаться, что в соседней комнате кто-то дышит, или даже ходит… Становилось очень жутко! Тогда она вжималась в стул, боясь пошевелиться. Она хотела себя отвлечь книжками, или лоскутками, но сама напряжённо прислушивалась. Тогда шаги становились громче и, казалось, приближались к ней. Она боялась обернуться. Она была уверена, что за спиной стоит кто-то, может быть даже и невидимый. Конечно! Между спинкой стула и стеной целое расстояние и кто хочешь может там поместиться! Огромным усилием воли она заставляла себя придвинуться со стулом вплотную к стене. От стены за спиной было холодно и тоже жутко. Зато так было больше уверенности, что никто сзади не подойдёт и не положит ей на плечо костлявую руку. То, что рука обязательно должна быть костлявой, Аделаида не сомневалась. Когда от страха начинала кружиться голова, и тошнота была почти во рту, она вздрагивала уже от каждого малейшего шороха и за окном и в доме. Тогда надо было спасаться, чтоб не начать грызть подушку, сдерживая рыдания! Что делать? Идти к соседке? И что сказать? Если сказать всю правду, тогда соседка всё расскажет маме с папой и они её, скорее всего, накажут. Что накажут, не так страшно, вот если бы они ещё ничего не говорили часами, а просто наказывали, даже пусть линейкой по пальцам, было бы лучше. Мама говорит такие ужасные вещи, а папа так противно ноет «прашю тэбе – никада не гавари такой вещ! Дома ктота эст! Ти что? Хочеш врачу пайти?» (я тебя прошу никогда не говорить, что дома кто-то есть! Ты что хочешь к врачу пойти?). Нет! Только не к врачу! Аделаида резко вскакивает со стула, хватает с полочки возле телефона ключи и выбегает во двор. Хорошо если не идёт дождь, потому, что она чаще всего не успевала думать о жакете и только захлопнув за собой дверь, понимала, что сейчас будет мёрзнуть. Тогда она просто садилась на лавку под деревом и у всех прохожих спрашивала который час, чтоб не опоздать в школу. Когда дождя не было, во дворе было совсем не страшно! Там за столиком часто сидели соседские тёти и чистили зелёную фасоль, или щипали кур, или просто сидели. Она молча подсаживалась к ним и с преогромным удовольствием прислушивалась к неторопливым житейским беседам, обсуждениям насущных проблем, ну, и к новостям о частной, скрытой жизни каждого. Она помогала соседкам перебирать гречиху или рис, старательно делая из общей кучки по столу дорожки, а потом выковыривала из них тёмные зернышки и песчинки. Соседки ласково улыбались, говорили ей, какие у неё «хорошие глаза», а то они уже и в очках ничего не видят. Аделаида страшно радовалась и начинала перебирать с ещё большим усердием. Но больше всего ей нравилось перебирать коричневую фасоль, потому что зёрнышки были большие, конопатые, а соринки – высохшие кусочки зелёного стручка.
Но нельзя же каждое утро просиживать во дворе, иногда даже не успев сделать все уроки! Вон по труду задали вырезать из жёлтой бумаги цыплёнка и приклеить ему красный клюв, но совершенно невозможно заставить себя снова сесть за письменный стол, потому, что он лицом к окну, и сзади целая пустая квартира с воздухом, который колышется…
Рассказать о своих страхах маме и папе, то есть, как мама говорила, «самым близким на свете людям» было невозможно! Один раз она попробовала, и папа смеялся так от души, как будто «кто-то жопу открыл», как любила шутить мама. Потом стал серьёзным, отругал Аделаиду и сказал, что если она ещё раз повторит «такой глупост», то он всё расскажет в классе, и перед всей школой, и её не примут в октябрята! Все будут носить звёздочки с портретом Ленина, а «он – нэт»! (Она – нет!)
Аделаида очень испугалась и больше никогда не говорила с папой на эту тему.
Она вообще старалась не жаловаться. Что бы она не говорила в своё оправдание, за что её мама незаслуженно ругала, папа, не отрывая глаз от её лица, выслушивал, потом выносил всегда один и тот же строгий вердикт:
– Ти винавата! У мами знаэш какое трудное дэтство?! А ты ешо ево мучаешь! Не стидно? (У мамы знаешь какое трудное детство?! А ты ещё её мучаешь! Не стыдно?!)
Потом папа говорил:
– Иды бистра извинис перед мамом! (Иди быстро извинись перед мамой!)
Причём извиняться надо было всегда, везде и за всё, за любые проступки: за «четвёрки» в школе, за то, что не поздоровалась с почтальоном, за то, что не одолжила Сёмочке свои игрушки:
– Извини меня, мама, пожалуйста! Я вела себя очень плохо. Я больше никогда так не буду!
Аделаида всегда знала, как папа начинает свою тираду. Он букву «ы» не выговаривает, поэтому «ти!» в начале фразы «ти винавата!» звучало особенно обидно.
Во-вторых – от жалоб никогда и ничего не менялось. Аделаиде так и приходилось самой расхлёбывать свои проблемы. Но, если у папы можно было хоть что-то спросить, не опасаясь, что он начнёт хвататься за сердце, то сказать маме даже самое простое у неё мысли вообще не возникало! Мама всегда была вне игры. Мама очень любила делать «замечания», проводить разъяснительные беседы, иногда наказывать. Однако Аделаиде это не казалось чем-то странным, потому, что она никогда другого не видела и так было всегда, сколько она себе помнила. И всё, что мама делала, она делала исключительно для неё, для Аделаиды, чтоб, как мама говорила, «поднять» её «на ноги» и «сделать» из неё «человека». Очень плохо, что Аделаида так часто разочаровывала маму, и ей приходилось всё время исправлять Аделаидины ошибки и нервничать из-за этого. Сколько Аделаида ни старалась следить за собой, обязательно делала какую-нибудь «эрунду» (ерунду). Потом она снова извинялась, потом переживала, какая она плохая, как она маму мучает, потом мама, надев очки и сделав очень строгое лицо, наконец, через некоторое время её прощала. Но тут Аделаида делала очередную глупость, и всё повторялось сначала!
В начале второго пополудни Аделаида переодевалась в школьную форму и ела холодный суп. Холодный потому, что газ ей включать не разрешали, а один раз мама оставила на плите обед на маленьком огне, чтоб он не остыл, и он сгорел до чёрных углей, наполнив всю квартиру невыносимо удушливой гарью. В полвторого Аделаида выходила из дому. До школы идти ровно полчаса.
Вот сейчас она дойдёт до угла, а там продовольственная будка. В ней продают картошку, лук и белые большие конфеты под названием «Нуга» по десять копеек. Она пробовала такие, ей их часто покупает бабуля в Большом Городе. Конфеты не откусываются, они тянутся, могут стать как нитка, липнут к зубам. Ну, и что? Всё равно очень вкусно! А если их не жевать, а сосать – во рту останутся очень мелкие орешки. Дальше – большой дом под названием Военкомат. Там за решёткой ходят некрасивые, лысые дяди и курят. Один раз она видела, как один дядя ел «докторскую» колбасу, с жадностью откусывая от огромной палки большие куски, и ел её совсем без хлеба. Это было такое завораживающее зрелище! Дядя с розовой, замечательно вкусной колбасой и желтоватые зубы, отрывающие от неё сколько хочешь мякоти! «Когда вырасту, – с восхищением думала Аделаида, – обязательно зайду в этот самый Военкомат, куплю себе такую же колбасу и буду её есть точно так же: без хлеба, с аппетитом и большими кусками!» Чуть поодаль – больница, которая называется «Кожно-венерический диспансер». Мама предупреждала, чтоб Аделаида ни под каким видом никогда туда не заглядывала и проходила мимо как можно быстрее, потому, что там плохие дяди и тёти. А ещё лучше, чтоб переходила на противоположную сторону. Ещё дальше по дороге – общественный туалет. От него на весь город несёт так, что хочешь-не хочешь, а зажав нос рукой, пробежишь мимо на запредельной скорости. Его никогда не чистят и наверное не чистили со дня постройки. И говорят, в домах этого района нет туалетов, и все люди ходят туда. Или рядом. Потом завернёшь направо – вот за поворотом и школа – деревянная, одноэтажная постройка барачного типа. Она зимой не отапливается, и воды в ней тоже нет. Зато двор окружён частоколом, и прямо в школьном дворе справа и слева два прекрасных огорода, где растут инжир, абрикосы, помидоры и огурцы. Это так здорово – сидеть на уроке и выбирать себе прямо через окно какой-нибудь помидор. Внимательно рассматривать его весь урок, а на следующий день найти его снова взглядом, придирчиво проверяя: подрос он за ночь?