— Тебя спасли патрулирующая Инквизиция и Деннард.

— А Майкл?

— Он сейчас в Карцере в руках Сената, ждет своей участи. Скорее всего, просто накажут. — В душе царапнуло то, что для Сената его действия достойны лишь наказания. — Если хочешь, я сделаю так, что Слэйда сожгут? Или освободят? Все в твоих руках, детка. Ты пострадала из-за него, поэтому я вверяю в твои руки решение.

Я смотрела на Савова, широко открыв глаза, напуганная его легкостью предложения, будто мне в руки дали нож — либо убей, либо дай жить.

— Я… я… Пусть Сенат решает.

— Хорошо. — Он на мгновение снова задумывается, а я напрягаюсь: что еще он предложит?

Внезапно раздается стук в дверь. Савов открывает, и я вижу на пороге Лолу, которая переводит взгляд то на меня, то на Виктора. Судя по ее красным глазам, она снова плакала.

— Лола! Ты пришла извиниться? — Она кивает, а я гляжу на Виктора, который сохраняет невозмутимый вид, но опасный, как демон. Он поворачивается ко мне и произносит с легкой ухмылкой: — Пойду, выйду. Нужно один звонок сделать.

Виктор разворачивается и уходит, оставляя наедине с Лолой и ее черным кошачьим взглядом. Мне неловко. Ей тоже. Не слишком ли жестоко: два раза быть наказанной за «шутку» в ванной?

— Я хочу извиниться.

— Извинения приняты.

И смотрим друг на друга: она явно хочет сказать что-то еще. Я терпеливо жду. Удушливо стеснительно. Почему-то сейчас мне хуже, чем когда была голой на глазах у кучи парней.

— Я хотела бы загладить вину перед тобой.

— И как же? — В принципе, того, что она хочет извиниться — достаточно.

— Ты, наверное, голодная. Приглашаю в одно местное кафе. Считай это за пролитый вчера йогурт и яблоко.

А я была голодная. Поэтому киваю в ответ. Не думаю, что она захочет меня отравить или еще что-нибудь сделать на глазах у посетителей. Слишком запугана Химерами Альфа.

— Хорошо. Я тогда жду тебя внизу. — И уходит. А я пытаюсь собраться мыслями. Они словно тараканы расползаются в разные стороны: «Что надеть?», «Что сделали с Лолой?», «Что с Варей?», «Почему трубку не берут?».

Резко выдохнув и отбросив все мысли, хватаю мобильник со стола и выхожу в коридор, чтобы пойти в кафетерий с Лолой. Вчера, несмотря на ужасный инцидент, я вызнала достаточно о Психологе и Кукольнике — может, сегодня что еще узнаю?

На улице было прохладно. «Ветер поменялся», — так предупредил меня Савов, подавая кофточку. Он не пошел с нами, просто чмокнув в щеку, сообщил, что ему надо возвращаться к делам.

Мы шли в какое-то незнакомое заведение в другую сторону от набережной под большими разлапистыми пальмами и синим предгрозовым небом. Ветер неприятно дул в спину, будто толкал вперёд: «Побыстрее идите, побыстрее!». А мы, как назло, не торопились.

— Ты его любишь? — Лола неожиданно прерывает уже настолько привычное обоюдное молчание.

— Кого? — Взгляд черных глаз укоризненно пронзает меня, ощущаю почти физически. — Ты про Савова? Да, люблю.

Лола хмыкает и смотрит себе под ноги, сунув руки в карманы джинс.

— А ты? — Я не сдерживаюсь и спрашиваю, вспоминая, как Деннард упомянул о ее ревности к Виктору. Лола смотрит изучающе: с какой целью я задала вопрос; после чего отворачивается. — Я знаю, что ты влюблена в него. Мне об этом Деннард рассказал. Я тебя понимаю, Виктор статный, властный, красивый мужчина. Влюбиться в него просто. И я не злюсь на тебя за это.

Лола внезапно останавливается и смотрит страшным ненавидящим взглядом. Я даже тушуюсь и на шаг отступаю от нее, чувствуя, как всё замерло от страха внутри.

— Не тешь себя. Он тебя не любит.

— Да? А кого он любит? — Я с вызовом смотрю ей в глаза. Дикое желание развернуться и уйти, бросив ее посреди улицы. Я уже готова распрощаться, как Лола говорит:

— Мы пришли. Советую заказать мясной пирог. Он здесь отменный. Я угощаю.

И входит в стеклянную дверь, звякнув колокольчиком. Только сейчас замечаю, что мы стояли у неприметного заведения, вход которого оформлен по-европейски: цветы, темное дерево, состаренная вывеска. И пахнет кофе. Я вхожу за Лолой, ощутив, как усилился аромат, к которому примешался запах выпечки. Колокольчик на двери, потревоженный мной, жалобно звякает и замолкает. Полумрак. Но посетителей тут много. Лола садится тут же: недалеко от входа у кирпично-красной стены с постерами.

Молчим и смотрим друг на друга. Даже, когда подходит официантка, мы говорим только с ней, делая заказ. Молчание. Ждем, когда принесут еду, сверля друг друга взглядом. Лола не выдерживает первой, отворачиваясь в сторону, и тут же недовольно морщится.

— Инквизиция здесь. Вчера эта дура ошивалась возле нас с патрулем. У Томаса так и чесались руки, чтобы наслать на нее тьму Египетскую.

Я прослеживаю глазами, про кого она говорит, и вижу у стойки ученицу Рэйнольда. Темноволосая, статная, красивая. Она берет чашки с кофе у бариста и идет к столику, где ее ждет Рэй. Мое сердце замирает, как и все вокруг, будто время останавливается. Вот он! Мое солнце! Которое светит теперь не мне.

Он от тебя отказался, Аня. Отказался…

Рэй сидел, погруженный в свои мысли, смотря в одну точку на столе. Он был именно таким, каким я помню его в Саббате — серьезный, суровый, молчаливый, ушедший в себя, отстраненный, будто невольно оказался здесь; жизнь с суетой — отдельно, а Оденкирк — сам по себе. Неужели Рэй не заметил меня? Вот она я! Рэй! Посмотри!

Словно прочитав мои мысли, он поднимает глаза, и наши взгляды встречаются: смотрит серьезно, потемневшими темно-серыми глазами. Любимый цвет грозы. Сколько раз я в них заглядывала и любовалась оттенками от темно-синего до серого. Я почти дергаюсь с места, чтобы подбежать к нему, но он хмурится в ответ, незаметно мотнув головой. Плохо. Очень плохо! Не разрешает. Будто винит в чем-то. Злится.

Он отказался от тебя, Аня…

Подошедшая его ученица, не замечает меня, она о чем-то тараторит, шутит. Он отворачивается и теперь смотрит только на нее с легкой улыбкой — вежливость, холодность, учтивость. Но то и дело на краткое мгновение кидает взгляды в мою сторону. Рэй пытается быть расслабленным, но нервозность сковывает его и все его позы кажутся наигранными и зажатыми.

— Ты их знаешь?

Я и забыла про Карранца: Лола с любопытством следит за мной.

— Нет. Знаю, что это Инквизиторы.

Лола вздыхает и откидывается. Ну, раз мы играем в незнакомцев с Оденкирком, я тоже постараюсь делать вид, что их не замечаю. Самообман — бой с собой с заранее проигранной битвой, но все-таки я попытаюсь сделать вид, что мне Лола интересней.

— Говорят, ты несколько месяцев провела в Инквизиции…

— Да. Три месяца.

— И что? Правда, что они считают день потерянным, если никого не сожгут?

Я на нее смотрю исподлобья, задаваясь вопросом: «Серьезно она? Или только притворяется?». Не знаю, зачем это говорю и почему, но, как всегда, слова срываются с губ быстрее, чем я успеваю остановить себя:

— Тебе ведь больно. Все твои попытки задеть меня, это попытки скрыть боль.

Мои слова, будто пули, попадающие в цель. Я вижу, как дрогнула рука у Лолы.

— Любовь — вообще, боль. Это слабость. Уязвимость. И больше всего ранит именно тот, кого ты любишь. Может даже убить.

Она произносит каждое слово четко, тихо и пугающе. Теперь ее слова достигают цели и врезаются в мое сердце, что я невольно кидаю взгляд на Рэйнольда, который чему-то поддакивает своей ученице.

— И что же делать, если ты не можешь быть с тем, кого ты любишь?

Лола жмет плечами.

— Можно бороться, а можно терпеть и ждать.

— Ждать? Чего?

— Смерти. Своей или же того, кто украл у тебя твоего возлюбленного.

Последнее сказано жестко с вызовом. В этот момент я краем глаза замечаю, что Рэй со своей ученицей встают и идут к выходу. И тут меня замечает Кристен, кажется, так ее зовут. Наши взгляды пересекаются, ученица Рэя тут же выпрямляется, а с ее лица исчезает улыбка. Любимый, почувствовав напряжение, обеспокоенно кладет руку ей на плечо и подталкивает к выходу.

Ревность обжигает меня: он может ее касаться, а она чувствовать его. Они проходят мимо, оставляя за собой шлейф ароматов Саббата, женских духов и парфюма Рэя, смешанный с запахом его кожаной куртки.

Официантка приносит еду. Мы молча с Лолой, каждая в своем одиночестве, едим пирог с мясом. Я не выдерживаю и задаю волнующий меня вопрос: