— Снять замки? — Белый задумался. — Пожалуй, можно. Тогда не придётся тратить время на склад.

— Вот, — продолжал Киселёв. — И людей сбережём. К тому же… Снаряды, вполне вероятно, могут понадобиться нам. Если наступление.

Белый привстал:

— Неужели…

— Да, Олег Владимирович. Я послал своих людей, во главе с Самойловым, надзирателем с пристани, помните? За подмогой. Слава богу, только что вернулись. В двухстах верстах отсюда расквартировались шестой и второй казачьи полки Читинской дивизии. Ни много ни мало, две тысячи хорошо вымуштрованных сабель. Как думаете, справятся они с восемью тысячами плохо обученных военному делу ихэтуаней?

— Насчёт плохо обученных ничего сказать не могу. А вот восемь тысяч…

— Не понял… — Киселёв приблизился к Белому. — Я что-то пропустил?

Белый поведал губернскому полицмейстеру о подозрениях, связанных с китайским перебежчиком.

— Я полагаю, — добавил он в конце рассказа, — нас дезинформировали о численности повстанцев. Вероятно, завысили, чтобы мы не предприняли ответных мер, убоявшись численного превосходства.

— Но Зазейскую-то они захватили, — парировал Киселёв.

— А сколько у нас там? — вопросом возразил советник. — Две пограничных станицы. Да и те…только для охраны «колесухи». Так что захватывать-то было и нечего, по большому счёту… К тому же ночью, когда все спят — ничего геройского. Достаточно и тысячи человек.

— Согласен. А почему селения за Зеей захватили, а Марковскую, откуда можно нанести нам удар в спину, не тронули?

— Видимо, по той же самой нехватке сил.

— В таком случае, выходит, нападения на город не будет?

— Полагаю. По крайней мере до тех пор, пока к ним не подойдёт подкрепление.

— Да нет, батенька мой, человеческие жизни на кону стоят. Вон эвакуацию до завтра отложили. По вашей милости. Кстати, семья Алексея Дмитриевича тоже никуда не переезжает… И не смотрите так на меня. Отказались. А Вы всё «предполагаете»! И ещё. Что если исчезновение цирюльника-японца есть простое совпадение? Может, он где-нибудь с нашими мужиками водку глушит, да в ус не дует? А мы тут целое дело продумываем.

— Не может такого быть, — Белый отрицательно замотал головой. — Японец приехал несколько дней назад. И в Марковскую никогда не наведывался. А из деревни никто в город в последние сутки не приезжал. Я интересовался у Картавкина. Выходит, никто не мог передать китайцу пожелания цирюльника насчёт ремней. Вот здесь мы с атаманом и опростоволосились. Я предполагал, что они высадят связного и отправят его в город. А китайцы поступили проще. Они, под шумок наступления, переправили к нам человека, которому мы доверяли. Может, ради него и наступление организовали. А тот посредством нашего казачка предупредил японца. Всё до идиотизма просто. И продумано. Детально. Сына Картавкина даже постовые не задержали, потому как хорошо его знают. Мы же установку давали на незнакомцев. Нас на этом и поймали. Точнее, меня.

Киселёв хотел добавить, что должны были просчитывать все шаги противника. Но, глянув на осунувшееся лицо собеседника, передумал. «Мальчишка», — как он в душе назвал Белого, — и так с ног валится, в боевую операцию ночью идёт, а на него всех собак спустить».

— После того как испортите пушки, немедленно на лодках — в излучину Зеи. Здесь можно не грести. Только отстреливайтесь. Течение вас вынесет к «Селенге» и «Михаилу». Ночью, когда начнёте спускаться из станицы, мы снимем корабли с якоря и выставим их на Стрелке. Даже если китайцы смогут потопить лодки, до кораблей доберетесь и вплавь. Как вам моё дополнение к плану поручика?

— Согласен, — кивнул Белый. — Порой отступление становится даже более трудным, нежели выполнение самого задания.

— Вот, — подтвердил Киселёв. — Главное, вам не промахнуться и не проскочить мимо пароходов.

— Когда, по вашим расчётам, подойдут казаки?

— Самое большее, через сутки.

— Его высокопревосходительство и комендант в курсе?

— Генерал-губернатор — да. Арефьеву пока не известно. Казаки должны появиться внезапно, и так же внезапно начать наступление на «боксёров». Впрочем, будет наступление или нет, решать не нам. И не генерал-губернатору. Едва казаки будут в непосредственной близости от города, мы свяжемся со столицей.

— Опасаетесь дипломатических осложнений? — догадался Белый.

— Естественно. Одно дело дать отпор на своей территории. Другое, начать активные действия на территории сопредельного государства.

— Даже если мы хотим уничтожить этих «боксеров», ихэтуаней, или как их там… хунхузов, а по сути — бандитов? Которые вредят своими действиями собственной державе?

— А это не нам судить: вредят-не вредят. Для того существуют другие службы. А мы люди маленькие. Дадут приказ, пойдём бить. Не дадут, будем сидеть и ждать.

— В любом случае — готовиться к наступлению следует сейчас. И по этому поводу у меня к вам имеется предложение. Сегодня ночью наш цирюльник наверняка сделает попытку переправить на противоположный берег информацию. Так вот, господин полковник, она, то есть информация, должна туда попасть…

— Не дурак. Понял, — Киселёв подошёл к шкафу, открыл, извлекая на свет божий полупустую бутылку коньяка и два бокала. — Тот самый спектакль, на который намекал Алексей Димитриевич? Япошка передаст бандитам липовый план обороны города?

— Так точно.

— Но к чему такие движения, ежели вы ликвидируете их артиллерию?

— Во-первых, нас может постигнуть неудача. Лучше перестраховаться. Как говорят арабы, «на Аллаха надейся, а верблюда привязывай». А во-вторых, китайцы, если всё-таки решатся напасть на нас, пусть это сделают по нашей схеме. Через наши ловушки.

— А вот это правильно!

Киселёв откупорил бутылку, разлил коньяк.

— Арабы, говорите… Арабы — это интересно. Мечтал побывать на Востоке.

Белый рассмеялся:

— Так а вы где?

Киселёв подхватил шутку:

— В таком случае, выпьем за нас, дальневосточных европейских «арабов»!

Рыбкин вдоль набережной вошёл в парковую зону и вскоре оказался перед домом губернатора. Далее идти не решился. Да и не к чему. Станислав Валерианович присел под берёзой, устало прислонился к стволу.

Последние дни его не покидало чувство одиночества. С того момента, как он увидел Белого с Анной Алексеевной. Саднящая, тупая боль с той самой минуты прижилась в сердце и никак не желала покинуть его. И причина этой боли — тоска. Непроглядная, чёрная, высасывающая душу.

Глаза поручика опустились и на некотором расстоянии от себя, шагах в двадцати, увидели господина Стоянова. Тот привычно подпирал ствол высокого ветвистого тополя и, никого вокруг не замечая, смотрел на заветные окна, как только что — поручик. Станислав Валерианович прикрыл рукой глаза. И рассмеялся. Бесшумно. Горько и глухо. Вспомнилось, как они познакомились с сыном банкира в доме губернатора. Как Анна Алексеевна шутила, не замечая, какую глубокую рану нанесла поэту тем, что свела их вместе. И тоска вновь сжала в своем кулаке сердце поручика.

Строки боли и ревности сами собой сложились в рифму и растворились в воздухе, дабы навечно кануть в небытие. Губы сжались, рука потянулась к ветке, пригнула ее к стволу. «Вот так и меня, — Рыбкин едва дышал, — неведомая сила ломает, гнёт, тянет к земле. Будто смерть жаждет принять до срока, отмеренного Богом и судьбой. Вот уже вторые сутки неведомая черная пустота душит меня. Давит. Мертвит». Поэт отпустил ветку, и та упруго распрямилась. «Вот бы и меня так отпустило», — выдохнул офицер, резко поднялся, в последний раз бросил взгляд на окна губернаторского дома, на верного Стоянова и твёрдо пошёл прочь.