Олег Владимирович то и дело посматривал на спутника. Станислав Валерианович сидел молча, отрешенно прикрыв глаза и лишь изредка, да и то невпопад, отвечал на вопросы советника.

— Господин поручик! — не выдержал Белый. — Да что с вами? Ей-богу, не узнаю вас. То вы своим эмоциям должного применения найти не можете, то ведёте себя так, словно у вас только что скончалась любимая собака.

— Ну и сравнение… — нехотя отозвался поручик.

— У меня когда-то жил пёс. Из породы терьеров. Славная, скажу вам, тварь. Умница. Не в пример хозяину. Бывало, придёшь в стельку пьяный, так он тапочки несёт. А утром рассол. Огуречный.

— Странный пёс, — рассеянно проговорил Рыбкин. — Дрессированный, что ли?

— Ага, — поддакнул Белый. — Его мой батюшка сначала лет десять дрессировал. А после я… Если бы не спился, до сих пор мне тапочки таскал. А вот от запоя помер. Ванькой его звали.

— Вы что? — Рыбкин вскинул на Олега Владимировича взгляд, полный негодования. — Издеваетесь надо мной?

— И не думал, — улыбнулся Олег Владимирович. — Станислав Валерианович! Оглянитесь вокруг! Что творится-то… Солнце, зелень, простор! Жизнь! А вы? Посмотрите на себя со стороны. Довольно унылая картина откроется, поверьте.

— Человек не в состоянии смотреть на себя предложенным вами способом. Глупый совет, — поручик снова уставился в противоположную от собеседника сторону, что, впрочем, Белого нисколько не смутило.

— Что я слышу? — в голосе советника прыгали весёлые нотки. — Поэт, не понимающий образного языка!

— Образы при чём? — неожиданно резко отреагировал Рыбкин. — Простите, но у меня далеко не оптимистическое настроение и нет ни малейшего желания продолжать разговор.

— Но и молча ехать как-то не с руки, — откликнулся Белый. — Путь долог. Тоска. Станислав Валерианович, может, всё-таки побеседуем? Глядишь, какой просвет в нашей беспросветной жизни и выявим. — рука Белого опустилась на плечо поэта, — А может, у нас одна с вами печаль?

— Сомневаюсь, — Рыбкин откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

— Сомнение — вещь полезная. Напрасно молчите. Иногда бывает полезно раскрыться. Глядишь, и полегчает. А если, к примеру, у меня такое же недомогание имеется? И мне так же тоскливо? А?

Поручик приоткрыл глаза, взглянул на чиновника:

— Что ж. Давайте проверим. Скажите, Олег Владимирович, у вас предчувствия случаются?

— В каком смысле?

— В непосредственном, — тело Рыбкина качнулось. — Вы когда-нибудь предчувствовали будущее? Не у гадалки. Не на картах. А вот так, сами. Утром проснулись вроде бодро. А к обеду бац — все не то! Гложет что-то вроде червя изнутри. А что — разобрать не в состоянии. Просто чувствуете, что произойдёт нечто… непоправимое. Всеми порами ощущаете: произойдёт.

Белый пожал плечами:

— Признаться, не помню. Может, и было. Но — в дни ранней юности. В последнее время ясновидения за собой не замечал.

Поручик сердито отмахнулся:

— Ну вас… Мне не до шуток. Вторые сутки меня не покидает предчувствие, будто я должен умереть. Ерунда какая-то. — Рыбкин нервно провёл ладонью по волосам. — Смерти я не боюсь. В конце концов, для всех нас путь давным-давно расписан. Однако неприятно.

— И часто с вами такое? — на сей раз серьёзно и заинтересованно спросил чиновник.

Рыбкину все равно почудилась издевка:

— Не ёрничайте. Мир не так прост, каким нам представляется. В скором времени я умру. Одно только непонятно: почему именно сейчас? Когда, кажется, жизнь только начала меняться? Вступает в новый, может статься, лучший этап. Протяни руку, и вот оно — счастье! Но, — Белый услышал щелчок пальцев поручика, — как раз теряешь всё. Вы никогда над этим не задумывались?

— Признаться, некогда было. Всё, знаете ли, в заботах. Чего и Вам желаю, Станислав Валерианович. Не обижайтесь. Но когда руки свободны и уйма пустого времени, в голову и не такие тараканы полезут… Предчувствия, говорите? — Белый достал трубку и раскурил её. — Полгода назад у меня было не предчувствие, а полное убеждение, что через сутки моим телом будут кормить рыб в море. Я тогда даже и молиться не стал во спасение. Куда грешному… Для таких, как я, дорога от райских врат в другие расписана… Помнится, сунули меня в трюм старого баркаса, в коем перевозили рыбу. Если ад и существует, то, скорее всего, там такая же вонь. Я после и до сей поры спокойно мимо рыбных рядов проходить не могу. Как сейчас вижу ту картину: сижу на грязном полу. Ноги, руки связаны. Во рту грязная тряпка, чтобы молчал. А в голове такой кавардак, уму непостижимо. Всякие глупости трутся друг о дружку. И по службе. И по имению: кому-то теперь оно достанет-с я? И другая разная дрянь… Как солнце стало садиться, голова опустела словно котелок. Слышу, по верхней палубе забегали. «Ну, — думаю, — вот и настал мой черёд!» Стук наверху мог обозначать одно: команда собирается посмотреть на казнь русского офицера. Какое-никакое, а разнообразие. Попытался было я узлы развязать, да куда там. А внутри такая злость, что будь кто из моих врагов сейчас рядом сбил бы с ног и зубами глотку ему вырвал…

— И как выжили?

— А та суета на палубе возникла из-за появления нашего пограничного судна. Они меня и спасли. А вы говорите о предчувствиях. Ничего этого нет! — Белый затянулся душистым дымом и продолжил мысль: — Фантазии ума и расшатанной психики. Человек сначала доводит себя до физического и морального истощения, а после ему мнится всякая чушь.

— Мог бы с вами поспорить, да не имею желания, — Рыбкин, насколько смог, отстранился от собеседника.

Белый выбил трубку и спрятал её в карман.

— Как вы думаете, агент поведётся на наши манёвры?

— Неважно, — вяло отозвался поручик. — Дело сделано. Теперь одно из двух — поверит нам или нет.

— Я о другом: никто не заподозрил, что вы сегодня перевозили «пустышки»?

— Даже Сергей Иванович, и тот не определил, что перед ним замаскированная фальшивка.

— Ланкин не артиллерист.

— Но и не дурак, как вы могли убедиться. Наблюдательности ему не занимать.

— И слава богу! — грубовато подвёл итог Белый.

Разговаривать ему расхотелось. Эта обидчивость Рыбкина начинала угнетать. Поди какая цаца — слова ему не скажи!

Поручик тем временем обернулся назад. За их пролёткой следовали две подводы с дюжиной солдат. Те, радуясь выпавшей свободной минуте, вповалку лежали поверх сена и отдыхали, наслаждаясь дорогой и погодой. Рыбкин снова повернулся к собеседнику:

— Вы не находите странным, что китайцы обстреливают приблизительно одни и те же точки? — неожиданно произнёс Станислав Валерианович.

— Вы же сами говорили: они просто разворачивают орудия. Не меняя позиции, — Белый вприщур посмотрел на поручика.

— Как раз это и смущает, — Рыбкин говорил медленно, обдумывая каждое слово. — Я оглядел их артиллерию в бинокль. Стволы английского производства. Сравнительно лёгкие, на колёсном ходу. Переместить их вдоль берега такой массе народа — дело плевое. Однако китайцы ограничиваются тем, что только разворачивают. В результате, сектор обстрела ограничен, снаряды не могут даже достать до нашей крайней огневой точки. И потом: зачем обстреливать практически пустую набережную, Арку, казармы, если есть цели более существенные? Благовещенск они как свои пять пальцев знают… Допустим, они хотят захватить город и разграбить его, поэтому не трогают центр, где находятся лавки, банки, конторы. Но по воинским частям артобстрел почему не вели?

— Откуда мне знать? Или у меня семь пядей во лбу? — ответил Белый раздражаясь. — О своих подозрениях сообщили бы лучше его высокопревосходительству! Или Арефьеву.

— Сия мысль есть гипотеза. Предположение. А в военном деле всякие измышления могут стоить кому-то жизни.

Белый не стал продолжать разговор и передавать поручику беседу с полицмейстером. Орудия противника должны замолчать. При любом раскладе.

Советник расстегнул жилет и вдохнул воздух свободной грудью. Слово «расклад» навело его на новый ход мыслей: «Индуров. Чем, интересно, сейчас занят господин штабс-капитан? Размышляет, как поступит, когда вернётся в город? Вот и пусть пока сидит под наблюдением Селезнёва!».