– Деньги ему причитаются в нашей газете, – пояснила Катя.

– Так давай я передам.

Особой хитростью Татьяна Петровна Губатова также не отличалась и быстро реагировала только на слово «деньги».

– Расписаться надо, а еще данные паспортные.

Танька-косая помрачнела. Эта журналистка, рыжая оторва, Володькины тугрики, похоже, ей не отдаст. Ну и то хорошо, хоть харчи нашла. Давно думала, чего Володька с этого двора радостный такой выходит?.. Это она, рыжая, значит, его подкармливает. А он ей истории всякие, значит, за жратву рассказывает. Да еще и деньги ему причитаются! Ну ничего, она, Танька, тоже кой-чего порассказать может.

– Хочешь, расскажу, как на помойке ребенка новорожденного нашли?

– Живого?

– Конечно, живого! В прошлом году…

– То, что в прошлом году было, мне не нужно. Про того ребенка по телевизору уже показывали.

– Ну, у меня-то телевизора нет, – пожала плечами Танька. – Откудова мне знать, что показывали, а что нет?

– В какой больнице Володя лежит? – оборвала ее журналистка.

– А я знаю! Родственница, что ли, чтобы мне докладывали!

Так. Значит, с переломом в больнице. Сейчас вернется Тим и подскажет ей, в какую больницу могли забрать бомжа с переломом. Или утром она наведет справки по своим каналам. Если дотерпит до утра, конечно. А еще лучше позвонить в дежурную прямо сейчас. И Катя встала с намерением тотчас же засесть за телефон, но ее остановил горестный вопль:

– Ты куда?! А деньги?!!

– Извини, задумалась. – Она достала обещанную двадцатку и отдала бомжихе.

Та мгновенно подобрела.

– Ну спасибо… так тебе историй всяких порассказать или как?

– В следующий раз расскажешь.

– А когда приходить-то?

– Когда я свободна буду. У меня работа, сама понимаешь…

Танька-косая с понимающим видом покивала.

– Ну, работа… конечно. А как я узнаю, что ты меня ждешь? Я женчина простая, у меня мобильника нет… пока.

– А я записку вот сюда, на ящик, положу, тогда и приходи.

– Ладно, договорились. И пожрать чего-нибудь не забудь. Да, и напиши, что это для меня. А то еще залезет всякая тварь…

– Катенька, здравствуйте! – Бомж Володя просиял, увидев Катю в дверях палаты. – Вы что, прямо ко мне или как?

– Конечно. Здравствуйте, Володя! А это вам.

– Ух ты! – Бомж Володя заглянул в пакет. – Ну, вы даете! В гости, с передачей.

Был он в ситцевой полосатой больничной пижаме, с загипсованной правой ногой.

– А я тут парюсь, парюсь. На улице погодка какая, а я здесь… Выпишут, уже когда слякоть пойдет, дожди, а потом морозы… Подвал-то мой, наверное, уже заняли… Буду на зиму глядя без крыши над головой. Вот не свезло мне с ногой этой! А как вы меня нашли?

– Я вам передачку оставила и записку, ну, как всегда. А ее ваша знакомая взяла. Танька-косая.

– Ну, вша прыткая! Кругом залезет! Любопытство ее и сгубит, как пить дать!

– Вот от нее и узнала, что вы в больнице. Поговорить мы можем?

Бомж Володя покосился по сторонам. Соседи уже проявляли к ним интерес.

– Давайте в коридор выйдем? – Он ловко сбросил загипсованную ногу с кровати, прихватил костыль и поскакал к выходу.

– А может, лучше в ординаторскую? Я договорилась, они нас пустят поговорить.

– Катя, вы, наверное, из милиции, а не из газеты? – догадался Володя. – Журналистов с бомжами в ординаторскую не сильно впускают.

– Из милиции. – Катя кивнула. – И у меня к вам важное дело, Володя.

– Ну, важное так важное.

Катя открыла дверь кабинета, и Володя проскакал внутрь. Лечащий врач, который любезно предоставил Кате эту услугу, встал со своего места.

– Если можно, я вас потом позову, – сказала ему Катя.

– А что случилось-то? – Крайне заинтригованный, Володя прислонил костыль к стене.

– Володя, вы двор, в котором тортик нашли, сможете показать?

– Какой тортик? – удивился Володя.

– Тортик, от которого Леонид Иванович Водолажский умер.

– Так он все-таки от тортика того скопытился?

– Похоже на то.

– Ну, дела… – Володя покрутил головой. – И я, выходит, мог от этого тортика помереть?

– Могли, – подтвердила Катя.

– Так он что, действительно был того… несвежий?

– Не буду от вас скрывать, скорее всего, он был специально отравлен.

– Неужто это именно нас с Ленькой хотели отравить?! – ахнул бомж. – Чего мы им сделали? Ну, понимаю, бездомные мы… воруем… иногда. В мусоре роемся. Ну, воняет от нас… Но мы ж никого не убиваем! Не травим! Детей маленьких в помойку не выбрасываем… как мамаши некоторые!

– Вы женщину, которая этот тортик вынесла, узнать сможете? – спросила Катя.

– Давно уже это было… – засомневался Володя.

– Хотя бы сказать – молодая, старая, сможете?

– Молодая вроде… Да нет, не может быть! Что ж это она… людей живых травить! Пусть мы никому не нужные, но зачем же нас, как крыс в подвалах! Леня… что ж, Леня дрянь был человек! Свои родные от него отказались, но все ж душа живая. Жил… никого не трогал… Ну, жадный был, так у кого их нет, недостатков-то? Что ж, разве те, кто на машинах дорогих раскатывает, не жадные? Депутаты да власти наши дорогие… да они в день больше воруют, чем мы с Леней за всю жизнь!

– Посмотрите. – Катя выложила на стол фото всего театрального коллектива.

Володя медленно просматривал фотографию за фотографией, решительно откладывая в сторону те, которые явно не вписывались в образ доброго ангела, угостившего бомжа Водолажского последним в его жизни тортиком.

– Не эта… и не эта. Это – бабка старая какая-то… А это вообще мужик… Вот! – вдруг вскричал он. – Она это была! Ну, точно!

– Точно? – засомневалась Катя. – А не эта?

– Нет, что не эта, сто пудов. Нет, я ж помню – она это была. Не каждый день тортики нам выносят… с ядом. Души у нее нет…

– А адрес вы помните? Где это было?

– Адрес я помню! Конечно! Я ж там два года обитал, старожил, можно сказать. Пишите… – И Володя продиктовал адрес дома Ларисы Федоровны Столяровой.

– Здравствуйте, Катерина Михайловна!

– А, это вы, Катенька! – Женщина улыбнулась ей уже как старой знакомой.

Из коридора с писком выкатился какой-то крохотный мохнатый клубок, остановился на полшага от Кати, поднял вверх голову и нерешительно тявкнул. Глаза у него были как пуговицы, а одно ухо – черное. Катя засмеялась и присела на корточки.

– Ух ты, какой!

– Да, хороший… А вы, наверное, снова к Анечке? Она, я видела, еще с утра ушла.

– Нет, я как раз к вам, Катерина Михайловна.

– Милости прошу.

Катя осторожно, боясь наступить на мохнатое чудо, переступила порог. Хозяйка подхватила щенка на руки.

– Вот… Тосику недавно девять дней было, как раз вы и приходили, помните? А назавтра я к нему на могилку пошла. Обратно возвращаюсь – девчушка какая-то в метро стоит: отдам, говорит, в хорошие руки. Ну, я и купила его у нее.

– А зачем покупали, если в хорошие руки отдают?

– Живую душу за так брать нельзя. Обязательно нужно денежку дать. Ну, я и дала ей десятку… на мороженое. Я думаю, Тосик только рад будет, если я его возьму…

– Конечно! – поспешила заверить хозяйку Катя.

Она понимала. Когда в душе поселяется огромная пустота, с этим невозможно жить. Природа не терпит вакуума. И чтобы кровоточащая рана затянулась быстрее, ее врачуют. Но лечат душевные раны по-разному. Одним невозможно не любить. Наверное, другим точно так же невозможно не убивать…

– А как его зовут? – спросила она, протягивая щенку руку.

Он тут же подбежал, смешно обнюхал ее пальцы, тычась черным мокрым носом, а потом попробовал прикусить их зубами. Зубы у него были мелкие и очень острые, как иголки. Катя ойкнула и, засмеявшись, подхватила щенка под толстое теплое пузо. Он с удовольствием дал усадить себя на колени и тут же нашел занятие – стал теребить и тянуть к себе кончик носового платка, торчащего из кармана джинсов.

– Ах ты, разбойник! – прикрикнула на него хозяйка, и он на мгновение притих, а потом снова возобновил свои игры. – Такой непоседа… Я сначала хотела его тоже Тосиком назвать, но потом как-то передумала. Решила Семеном. Сема, Семочка… По-моему, хорошее имя.