Услышав кличку, Семен тявкнул и вопросительно посмотрел хозяйке в глаза.

– Знает уже! – удивилась Катя.

– На редкость смышленый. Нужно ему игрушек купить. Я же все Тосиковы вещички выбросила, чтобы зараза, не дай бог, к нему не прицепилась. И чистоплотный какой! – похвалила питомца женщина. – Мы с ним пока на улицу не ходим, я его на газетку приучила. Вот прививки сделаем, ошейник, поводок купим – тогда и гулять пойдем. Правда, Семочка? – Правый, главный, карман ее одежды уже не пустовал – туда насыпан был специальный сухой корм, который можно было давать щенку. И так же, как карман, полны были радостью ее душа и сердце…

Кате нужно было переходить к тому щекотливому делу, по которому она пришла, но она все не могла решиться. С чего начать? Однако хозяйка сама спросила ее об этом:

– Так по какому поводу вы ко мне, Катенька?

– Мне очень неприятно вам такое говорить, Катерина Михайловна, но, боюсь, ваш Тосик умер не своей смертью.

– Как?! – Хозяйка, хлопотавшая с чайником у плиты, буквально рухнула на стул.

– Его отравили.

– Не может быть… Я всегда слежу… Когда у нас в подвале крыс травят, я всегда загодя узнаю, мне дворничиха говорит. Я тогда его гулять в парк вожу… водила… Господи!..

– Мне очень жаль, но, я думаю, вы в этом не виноваты.

– А кто же виноват?! – Слезы заструились по немолодому морщинистому лицу. И впервые в жизни эта женщина перепутала карманы – вместо того чтобы достать из привычного места носовой платок, ее рука бесцельно шарила, натыкаясь на очки, пульт от телевизора, ключи, квитанции, валидол… Она машинально достала таблетку и сунула под язык. Маленький кудлатый комок у Кати на руках, видя горе хозяйки, отчаянно завертелся, заскулил и, нетерпеливо перебирая крохотными лапками, почти сполз с колен, готовясь перепрыгнуть к тому человеку, которого он будет боготворить и которому будет предан до самого конца своей жизни…

Катя пересадила щенка туда, куда он так стремился, и руки женщины немедленно погрузились в густую шелковистую шерстку.

– Ничего, Семочка… будем жить… ничего, – приговаривала она, как будто это щенок был расстроен и утешить требовалось именно его.

Катя не могла сказать пока больше, чем уже сказала. И еще – как ни жаль ей было свою тезку, нужно было переходить к самому неприятному:

– Катерина Михайловна, придется, наверное, отправить тело вашего Тосика на экспертизу. – Она вздохнула. – Вы его где-нибудь в парке похоронили?

– Нет, – гордо выпрямившись, сказала хозяйка, и глаза ее заблестели. – На собачьем кладбище. Как человека. Да он лучше человека был! Оградку уже поставили, и памятник заказала. А вы что… выкапывать его будете?

– Придется…

– А без этого нельзя обойтись?

– Боюсь, что нельзя. Вот координаты следователя по делу Оксаны Кулиш – ну, той певицы, которая умерла.

– Слыхала, – кивнула хозяйка. – Анечка такая расстроенная как-то из подъезда вышла, вся в черном, я к ней, думала, из родни кто, а она говорит: «Вот, на похороны иду. У нас в театре похороны».

– Так вы подойдите к следователю, Сорокина ее фамилия, она вам все объяснит. Если ваш Тосик на кладбище похоронен, нужно будет ваше письменное согласие и присутствие.

– А при чем тут Оксана Кулиш?.. – вдруг растерялась хозяйка, соотнеся следователя и «дело Оксаны Кулиш». – Ведь это та певица, на похороны которой Анечка ходила? Та, что в театре умерла, да? Ее что, тоже?..

Катя промолчала. Щенок, которого владелица спустила на пол, обладал не только завидной энергией, но также исключительным даром улавливать человеческие эмоции: утешив одну из присутствующих, он тут же соскочил на пол, поцарапался коготками по джинсам, потом подпрыгнул, и Кате ничего не оставалось, как взять его на руки. Он немедленно завертелся, заглядывая ей в глаза и пытаясь добраться выше и лизнуть ее в лицо.

– Вы только подумайте, Катя, ведь он нас утешает! – всплеснула руками пожилая женщина. – Кроха такая… отзывчивая…

– Катерина Михайловна, вы не вспомните, кто именно дал вашему Тосику пирожное – соседка ваша, Анна Белько, или же Лариса Столярова?

– Столярова ему дала… с рук. Он на нее кидался… как чувствовал. Господи, зачем?! – Хозяйка снова заплакала.

Щенок совсем растерялся. Поскуливая, он хотел спрыгнуть с Катиных колен, но, по-видимому, ему показалось высоко, и он неловко стал соскальзывать задом, поэтому Катя спустила его на пол. Он подбежал к хозяйке, и та прижала его к себе, пряча заплаканное лицо в густую шерсть.

– Такой же был… ласковый… игривый… не трогал никого!

Собака… Человек… Собака выражала присущие людям эмоции: сострадание, любовь, ласку, преданность, желание утешить и разделить горе. Человек, убивший собаку ради эксперимента, опыта не ради науки, не ради того, чтобы спасать другие человеческие жизни, а только лишь затем, чтобы забрать еще одну, – кто же из них в таком случае должен называться животным?

– Души у нее нет! – твердо сказала хозяйка дома, прижимая щенка к груди и не догадываясь, что повторяет то же, что сказал сегодня ее собеседнице другой человек. – Вот так… ни за что, ни про что… погубить живое!

– Извините, Катерина Михайловна. Работа у меня такая, – сказала Катя, пряча глаза, потому что задала еще не все вопросы, которые хотела. – А откуда Столярова достала это самое пирожное, вы не видели?

Хозяйка задумалась.

– Она вроде бы с сумкой была. Из сумки, наверное…

– Так вы видели, как она его доставала? – гнула свое Катя. – Пожалуйста, вспомните. Это очень важно.

– Нет, пожалуй, не видела. – Женщина с сомнением покачала головой. – Врать не стану – не видела. Я как раз дверь закрывала и никак ключом не могла попасть, потому что Тосик из рук рвался. Так я поводок прицепила на крючок возле двери – ну, такой, чтобы сумки вешать, я его специально там привинтила. Вы думаете, она его достала, положила в него яд и дала собаке? Или она его прямо с ядом принесла с собой? О! – вскричала хозяйка, потрясенная страшной догадкой. – Я знаю! Она принесла яд, чтобы отравить Анечку! Ведь ее муж ушел к ней! А эта Кулиш… она ведь тоже была его любовницей, правда ведь? И она отравила сначала одну его любовницу, а потом явилась и к другой! А Аня, наверное, есть это пирожное не захотела, и она скормила его моему Тосику! Господи, это значит, что Анечка в такой опасности! Ведь ее тоже в любой момент могут отравить!

– Знаете что, Катерина Михайловна, – Катя решительно встала, – давайте поедем к следователю прямо сейчас.

– Ларочка, вы не представляете даже, какое доброе и благородное дело вы сделали. Это действительно поступок. И не просто поступок, а поступок с большой буквы! Я так уважаю вас и понимаю ваши чувства…

Господи, хоть бы побыстрее все это закончилось… Так хочется уйти домой, уйти из театра… Да, уйти из театра – оставить наконец это проклятое место, где за многие годы ей осточертело буквально все: и косые взгляды, и борьба за собственного мужа, и молодые напористые, талантливые и просто беспринципные конкурентки, постоянно дышащие в затылок. И эта высокопарная, велеречивая старуха, которая – Лариса Столярова только сейчас это заметила – была очень похожа на черепаху. Как могла она долгие годы находиться под постоянным неослабевающим давлением и не сломаться? Впрочем, сегодня, кажется, им это удалось – она уже ничего не хочет, кроме покоя… покоя и одиночества. И у нее, оказывается, совсем нет друзей. Впрочем, эта участь уготована большинству талантливых людей. Вокруг полным-полно завистников, прихлебателей, так называемых доброжелателей всех мастей, таких, как эта старуха, которая никак не может заткнуть фонтан своего красноречия!

– Вы, Ларочка, пример для подражания. В нашем театре очень многие желали бы завершить карьеру таким поступком – но не всем это дано.

Завершить карьеру… Что ж, она действительно уходит. Она больше не в силах выносить хроническую неприязнь, окружающую ее со всех сторон. Она буквально задыхается в атмосфере всеобщей ненависти, ей уже нечем дышать здесь…