Тропинка-змейка со свежими следами копыт повела их в гору, где приветливо шумели березы, а три сосны — тонкостволые, от одного корня — зонтом высились над ними. По сторонам — шиповник, волчьи ягоды.

Открылась полянка — чистая, застеленная метелкой и нежным мхом. На полянке стоял огромный чугунно-черный лобастый бык. Стоял неподвижно, приподняв морду и прислушиваясь к шагам.

Они невольно залюбовались его словно вылепленными мускулами, зеркально отсвечивавшей шерстью.

— Торо, — шутливо произнесла Нина, взмахнув в воздухе Костиной красной майкой.

Бык только качнулся, не в силах преодолеть инертность своего огромного тела.

— Торо! — громче крикнула Нина.

— Что ты делаешь?

Костя попытался вырвать майку, но Нина — точно бес в нее вселился! — выскочила вперед и побежала полукругом возле самой морды быка, не переставая выкрикивать:

— Торо! Торо! Торо!

— Нина!

Бык сдвинулся и пошел за дразнящим его человеком, пригнув до самой земли рогатую голову.

Костя осмотрелся вокруг — чем бы пугнуть? На беду — ни палки, ни ветки.

— Торо! — с отчаянной веселостью кричала Нина, делая по поляне новый полукруг.

Свирепые глаза уже близко, бык переходит на бег… И Костя, выдернув Нину за руку из-под самых рогов, повлек ее за собой назад по тропе. А бык уже настигает! Хлюпая, проседая, быстро несет он свое грузное тело. Все слышнее храп, треск сучьев под копытами. Громада набирает скорость и теперь уже несется все сокрушающим тараном!

— Нина, скорей! Скорей!

«Только бы не упасть! Не споткнуться! Растопчет!»

Наконец-то засветилось зеленоватое окошечко освещенного солнцем луга. Лишь миновали они последние деревья, как Костя что было силы рванул Нину на себя — и в сторону! И в тот же миг из-за их спин на поляну, где паслось стадо коров, вырвался разъяренный бык. Затормозил бег, пропахав дерн до черной земли. Втянул воздух. С его морды клочьями падала пенистая слюна.

— Вот ты где, Метеор проклятый!

На лужайку из болотистой низины вышла девочка в сереньком платьице с бичом, перекинутым через плечо. В руке у нее был пучок дикого лука, и она, шагая по сочной, в пояс, траве, время от времени наклонялась, чтобы сорвать под корень понравившиеся ей стебельки.

Бык угрожающе пригнул мохнатую голову.

— Девочка, не подходи! — закричала Нина.

Но та, даже не сменив своего ленивого шага, приблизилась к быку и щелкнула бичом. Бык снова замотал головой, раскидывая пену. Девочка щелкнула еще раз, коснувшись кончиком его потного бока, и бык трусливо побежал в сторону коров, где вскоре стал мирно щипать траву.

— Вот молодчина!

— Ну, спасла нас!

— Браво, тореадор!..

Костя с Ниной хохотали до слез.

— Будешь еще дразнить?

— Нет! Не буду!

А рыжая девочка смотрела на них медно-желтыми глазами — пристально, без тени улыбки.

— Он летось самого председателя чуть не забодал.

— Ну-у? Ай да Метеор!

— Костя, пойдем еще туда, дальше!

— Зачем?

— Мне хочется!

— А если опять что-нибудь случится?

— Все равно хочется!

Было что-то щекочущее, возбуждающее нервы в происшедшей стычке, и они, держась за руку, снова двинулись той же тропой. Манила неизведанность. Шли, опасливо глядя вперед на каждом изгибе тропы — вдруг еще напасть! — и пугали друг друга выкриками:

— Ой, змея!

— Гляди, рысь на сучке!

Видимо, не зря их манила к себе та полянка. Белоногие девушки-березки раскинули над ней трепетную кружевную ткань. Блекло-голубой мох, поросший травой и кукушкиным льном, ласков для ноги и податлив, зовет к себе. Ветер на одной ноте, томительно-длинной, волнующей, свистит в вершинах трех сестер сосен.

Они упали на мох.

— Ты себя видишь в моих глазах?

— Вижу.

— И я. Даже ветки и листья на фоне неба…

— Э, да тебе ни за что не побороть меня! Не вырвешься! Нет!

Костя лежал на спине, а Нина удерживала его за широко распростертые руки, смеялась. Выждав удобный момент, он изловчился, перекинул ее через себя, и тут произошло то, чего они никак не ожидали. Юбка зацепилась за что-то и распоролась, Нина, вскрикнув, вскочила на ноги, а Костя, разгоряченный борьбой и тем чувством близости, которое уже давно овладевало им, вдруг обхватил ее за обнажившиеся бедра и стал осыпать их поцелуями.

— Костя! Костя! — вырывалась Нина. — Костя! — рванулась и упала навзничь, подломленная в коленях.

Александра Климовна не на шутку всполошилась, когда молодые припоздали к обеду. Солнце пошло уже на закат, а их все нет и нет. И в печи давно еда упрела. Сердце кольнула мысль — не случилась ли беда? Вон недавно в Карево приехал моряк-отпускник. Уж какой бравый! А пошел купаться — и утонул. В океане уберегся, а в обмелевшей реке — поди ж ты! Разогревшийся, правда, был, прямо из-за стола, от гостей. Два дня искали — пропал с концом. И сеть тянули, и баграми прощупывали. А на третий день бакенщик Иван поехал фонари тушить и поддел веслом мертвое тело в тине. Мать прибежала, все деревенские. Такой плач стоял, что за версту было слышно.

Два раза Александра Климовна выбегала на кручу — нигде не видать лодку. То ли заплыли за острова, то ли привязали ее в глухой протоке.

Бабы одна за другой шли в избу, наперебой выпытывали о невестке, кто да откуда. Только она и сама-то мало что знала. Ну врачиха, Ниной звать.

— Из городских, что ли?

— Ну да.

Бабы глубокомысленно поджимали губы, покачивали головами, как бы говоря: «Ох, как-то эта себя поведет… Не везет, Александра, тебе на снох».

— Да что тут худого, коли городская? Нынче и деревенские выучатся, так домой-то на аркане тащи! А все, скажу я вам, в характере человека да в его совести!

Подбадривала себя: уж больно страшно было допустить, что и последнего сына уведут от нее. Ведь сама-то она — сдобным калачом мани — не уедет, если и будут звать. Куда на старости лет из насиженного гнезда?

— Валюшку-то, поди, жаль? — не отставали дотошные.

— Эть! Да мне-то какая печаль? Не для меня ведь выбирал. Ему бы лишь по нраву, а мне что, — отвечала она, но Валюшку и в самом деле было жалко: как-никак своя, на глазах выросла. Зря девушку обидел Костя, зря. Как почувствовала она его измену, так и сказала подружкам: «Кто первый посватается, за того и пойду». Вот и вышла за парня баламутного. Какая уж к такому любовь?..

Александра Климовна завидела их на тропе и сразу же определила — что-то у них стряслось. Какими веселыми убегали, а тут идут друг за другом поодаль. Невестка голову понурила, а сын сечет палкой репей налево и направо.

— Обед готов? — крикнул Костя еще издали.

— Как не готов! Заждалась! Всякое на ум-то лезло…

И она, делая вид, что ничего не заметила, стала рассказывать про моряка из Карева, но Нина, не слушая, торопливо исчезла за ширмой, где у нее стоял чемодан.

— Не поссорились ли? — тихо спросила мать.

— С чего бы? Давай есть. Все на стол! Где хлеб, где ложки?

— А чего она?.. Нездорова, может? — Сын, не отвечая, сам тащил все из кухни. — Не солнце ли напекло?

— Солнце. Ага, солнце… В лесу и то нет спасения.

— Да ты-то куда глядел? Разве можно городскому человеку так долго на жаре быть? — и повеселев, Александра Климовна предложила Нине: — Давай плечи сметаной намажем. Не ровен час, кожа вздуется, да облупится.

За обедом без умолку рассказывала деревенскую хронику — за год накопилось. Выпили по рюмке вина, и Нине смертельно захотелось спать. Веки так и слипались. С трудом прожевала кусок.

«Какой длинный день… Неужели это сегодня мы приплыли на пароходе?»

— Мне к четырем на партсобрание, — Костя поднялся из-за стола и глянул на Нину.

— Иди, — ответила она, не поднимая головы.

Он накинул пиджак и ушел.

«Чего это, спрашивается? Неужто так в руки взяла, что без спросу и уйти не может?» — подумала мать.

Она все еще не могла определить характер невестки. Вроде бы и обходительная, а как сын-то перед ней робеет. Видать, крепко любит. Любовь — это хорошо, да худо, когда через эту любовь человек человеком помыкать начинает.

«Надо поговорить с Костюшкой, чтобы не очень волю-то… — и тут же спохватилась: — Ой, а ладно ли это я? Сунешься — навредишь. Ну-ка, нравилось ли мне, как свекровь-то нашептывала Андрюше? А ведь и я за то же берусь. Ох, мать есть мать, и свое дитя ей всех дороже. Только и у нее есть мать, тоже, чай, сердце-то изболелось: как-то в новой семье? Не обидят ли?»