Среди рассыпанных бумаг Нине попалась фотография, на которой она узнала Артема Кузьмича. Был он тут лет на двадцать моложе, статней. Новенькая гимнастерка плотно облегала его литые плечи.

— Что это ты? Аль нашла?

— Артем Кузьмич, — проговорила в недоумении Нина.

— Ах ты! — старушка тотчас же отняла у нее фотографию, сунула себе под кофту, но передумала и переложила в книгу, что лежала на комоде.

— Смотри, не проговорись Анастасии-то, что видела. Гневаться на меня будет». Ах, беда, ничего не вижу. Ну, а не это? Может, в другом ящике…

Им удалось-таки найти тетрадку с песнями. Почерк один, но записи делались в разное время — то карандашом, то чернилами. В тетрадку были вложены программы выступлений на смотрах. Песни разбиты по разделам: плясовые, гулевые, шуточные…

— Бабушка, а нельзя ли послушать мелодии этих песен? Мелодии! Напев!

— Какой песни? — явно обрадовалась старушка. — Сказывай слова.

— Да хотя бы этой: «Я по бережку похаживала».

Старушка облокотилась на стол сухонькими руками с просвечивающимися сквозь кожу венами, пригорюнилась, стала медленно покачиваться и неожиданно запела высоким и еще довольно чистым голосом:

Нина, слушая, сличала текст. Старушка ни разу не ошиблась. Закончила песню и деловито обтерла уголки рта платочком.

— Бабушка, еще вот эту.

— Сказывай, сказывай, как начинается-то.

Нина произносила первую строчку, и старушка безошибочно пела песню. Мелодия, как дорожка, вела ее и вела.

Со двора пришел внук. Он сел на диван и, вытянув шею, стал слушать, чуть смущенный тем, что бабушка так распелась. Шевелил губами.

— Артемий, подпевай! — старушка игриво ткнула его кулаком в бок.

Он заулыбался и потряс головой.

— Стесняешься? — спросила его Нина. — Тогда давайте все вместе…

Она уже не жалела, что приехала в Елань. Эта старушка — истинный клад! Было очевидно: если Настасья Михайловна что и знает, так все переняла от нее. Нина, торопясь, записывала мелодии и тексты.

Отдыхали за разговором.

— Бабушка, а сколько вам лет?

— Лет-то?.. Восемь десятков да прибавь еще девять годиков. — Указала рукой на висящий в простенке портрет Ленина. — С Ильичем-то мы почти ровесники. Вот бы ему мои годики! Девяносто мне будет в покров день.

— А вы еще совсем молодая.

— Да не жалуюсь. Вот только уши закладывает к непогоде да еще левый глаз мутится. А так-то бегаю. Ничего. Дочка-то чаще мово хворает.

— Может, на сегодня хватит? Вы устали?

— Петь-то? — поразилась старушка и всплеснула худенькими руками. — Да ведь петь — не лес рубить! Ох, раньше-то… по лужку, в сарафанах. Как баско было! Нынешние-то ничего не умеют. Толкутся комарами-толкунцами, ты-на-ты-на, ты-на-ты-на. А коли мы что покажем, так дивуются…

Пришла почтальонка и принесла газеты.

Старушка ловко проверила — все ли?

— Газетки — хорошо, а письмецо — лучше. Ну, что нынешним людям не жить? На дом вот носят. А мы, солдатки, в ту-то войну за семь верст в волость бегали за письмами. Прямо с полосы, соберемся кучей, да и впробегушки. А дома-то детишки ждут, скотина некормленная…

— Вы здесь коренные жители?

— Теперь коренные. А так-то в давнишние времена вывез нас сюда барин. Я уж и не знаю откуда. Надумал здесь спиртной завод строить, вот и привез. Барские мы. Чай, заприметила, строения-то в нашем селе похуже, чем в других местах. Лесу не было. А барским где взять? Из кола да из тычины и лепили. Кое-как. Много еще старых-то домов. Но я-то родилась уж вольная. Муж мой препаратчиком на заводе том работал. Земли было мало, полторы души…

Сама история смотрела на Нину древними, черно поблескивающими глазами, и она жадно слушала про старое житье-бытье, — как хороводы водили, как муж старушки — Анны Петровны — «по двенадцати часов у препарата выстаивал», а потом еще по дому и в поле работал; как ушел на войну с «ерманцем», и она тогда сама пахала поле; как барин «опанкрутился», а в революцию сбежал и будто бы застрелен был своим деревенским в Казани.

Смеркалось. Старушка поставила самовар, накрыла на стол. Потом снова пела, а за окнами мчались грузовики, вспыхнула вдоль дороги цепочка электрических огней. Два времени наслаивались одно на другое, два времени уживались в этом усыхающем старом теле. Старушка не сетовала, не брюзжала, в сегодняшней жизни все ей было интересно, она радовалась, что живет, видит то, во что прежде бы «ни в жисть не поверили». Расспрашивала Нину про разные разности, которые самой не удалось увидеть, и горячей, чем ее внук, реагировала на поражавшие ее новости.

— Бабушка, я к вам еще приеду. Завтра же.

— Так что, приезжай. Авось и дочка вернется, соберет баб, послушаешь. Ой, ведь когда много-то да на разные голоса, так больно хорошо… И в церкви так не споют!

Вышла с внуком проводить Нину за ворота.

— Ну и конь-огонь у тебя! Сама ездишь? Ой, смела! Прокатилась бы я с тобой, да боюсь рассыпаться. — Утерла платочком поблескивающие слезами глаза. — Девка, а на этаком не боишься… Артемку-то прокати! Артемку-то! Садись, не трусь, мужиком расти! Держись за нее покрепче!..

Концерт уже начался, когда Артем Кузьмич вышел из правления.

Ворота во дворе вдовы Марфы Марковны широко распахнуты и ярко освещены. Зрители сидят прямо на улице — кто на траве, а кто на скамейках, вытащенных из клуба, находящегося неподалеку. Клуб для собравшихся был тесен, и кто-то предложил провести концерт агитбригады прямо на улице, под небом. Так, широко распахнутые ворота заменили собой сцену. Наскоро соорудили настил из досок. Из-за надвигающейся грозы стемнело рано, подвешенные на столбы лампочки слабо освещали артистов, но шофер Игнат пригнал грузовик и включил фары — освещение стало не хуже, чем в театре. Подъехали подводы с мукомолки. Возчики торопились — боялись попасть под ливень, да сделали остановку, — не так уж часто их зрелищами балуют, — и тотчас же из поставленных полукругом телег образовался амфитеатр. Парни с девушками уселись на мешки, мальчишки — верхом на лошадей, которые хотели было пощипать траву, но необычность обстановки, хохот, рукоплескания насторожили их. Они косили взгляд туда же, куда глядели люди — на ярко высвеченный квадрат, и в их фиолетово-черных глазах отражались огни электричества.

Артем Кузьмич сел с краю, поблизости от сцены, у его ног сбились кучкой ребятишки, и он, слушая концерт, время от времени как бы случайно касался рукой чьего-либо плеча или вихрастой головы.

Как-то трудно ему сегодня дышалось. Ночь черна. Воздух словно уплотнен выползшими из-за леса тучами. Трепетно вспыхивают в черноте молнии, но гром еще не доносится. И слушал ли он баяниста, ловко выделывающего вариации на русские темы, или же басни в исполнении руководителя агитбригады Груздева, ему все думалось, все не шло из головы:

«А сосны-то засохли…»

Потом выступали подружки-частушечницы — продергивали лодырей, и он вместе со всеми смеялся, но тут же ловил себя на мысли:

«А сосны-то засохли…»

— Что это я? Ну засохли — и черт с ними! Значит, отжили. На дрова пойдут. Туда им и дорога. Только как же это, почти каждый день ездил мимо и не приметил, что они отжили, взяли свое от земли?..

Два дня назад он возвращался домой из райцентра, с сессии. Августовский день был сух, насыщен запахами твердеющего зерна, свежей соломы. За рулем сидел Костя. Они весело смеялись, вспоминая забавный случай, происшедший в дороге. Неожиданно Артем Кузьмич забеспокоился, заоглядывался и, распахнув дверцу, закричал что есть силы:

— Что вы, разбойники, делаете?!

Едва Костя остановил машину, как он выскочил и побежал назад, за канаву, где на повертке с большака к Журавлеву два мужичонка неторопливо разделывали топориками на плахи только что спиленные сосны.

— Я вот вам!..

Обычно уравновешенного и не охочего на бранное слово, его было не узнать.

Мужичонки струхнули, и тот, что помоложе, пустился было наутек, но, пробежав метров десять, остановился.

— Ах, разбойники! Ах, разбойники! Что вы наделали?

Артем Кузьмич то вскидывал, то опускал тяжелые руки, крутясь на месте и глядя на поверженные стволы.