композитора.

Завитый и припудренный ад’ютант ножа с новеньким

«Владимиром» натруди декламировал Шекспира на чистейшем

английском .языке.

Остры и офицеры читали Байрона, Шелли, Оскара Уайльда,

Мильтона* Играли и пели,

Артистам дружно аплодировали.

. .Пили за здоровье английского короля.

Начались ганцы.

Незаметно выбираюсь на веранду. Моя помощь в зале не

нужна.

Очевидно, ад’ютант просто хотел оказать мне

«любезность», приглашая меня в качестве переводчика.

С наслаждением вдыхаю в себя свежий воздух. В

предутренней голубизне весеннего неба ярко сверкают

лучистые звезды, безучастные к тому, что происходит на

земле.

Где-то в направлении к востоку, как потревоженный зверь,

глухо, настойчиво, грозно урчат пушки, ползут багряно-

красные и желтые отвесы прожекторов.

210

В зале, одевая ночь, полковой оркестр наигрывает'Mé-

ланхолическ и- грустный и в то же время веселый английский

«гимн».

Далеко до Тип пер ери, далеко.

Расставаться с МИЛОЙ Мэри не легко.

Сквозь вздохи музыки прорываются мелодичный звон

разбиваемых бокалов и топот пьяных ног.

Ко мне подходит молоденькая сестра с растрепанными

волосами.

— Почему вольнопер удрал из залы? Ему скучно? Да? Мне

тоже скучно. Я сегодня пьяненькая н.. дурная. Приласкайте

меня немножко, и скука пройдет.

Она берет мою руку и тихо гладит ее своей теплой пухлой

ладонью..

В разрушенном фольварке случайно нашел в груде мусора,

перебитой посуды и мебели два томика «Войны и мира» Л.

Толстого. Перечитываю в пятый раз.

Во всей мировой литературе нет ничего даже

приблизительно

равного

этому

произведению.

Бессмысленность войны показана с бесподобным

мастерством. . Да, мы, Россия, можем гордиться Толстым.

Но почему же этот роман не вызвал у людей отвращения к

войне?

Ведь воюем снова.- Офицеры всех воюющих армий,

министры всех воюющих и подстрекающих к войне государств,

несомненно, читали Толстого, ио это ничуть не изменило их

взглядов на положение вещей.

И война современная в тысячи раз ужаснее той, которую

описывал Толстой.

Последние месяцы меня преследовала надоедливая мысль:

мне хотелось написать небольшой роман с

антимилитаристической тенденцией. Я хотел вложить в свой

роман все виденное и передуманное в окопах и походах. .

Но сегодня эта мысль о сочинении нравоучительного

романа как-то сразу выветрилась и, думаю, навсегда.

212

Дело, значит, не в пропаганде словом., а в силе, которая

солому ломит. Толстой—Толстым, а война—войной.

*

Скука и роковая обреченность, нависшая над окопами,

толкают людей на странные действия.

Одни доходят до садизма и сутками добровольно сидят где-

нибудь в бойнице, не спуская пальца с взведенного курка: чуть

где покажется голова или рука немца— берут его на мушку и

убивают. Такие типы есть в каждом батальоне,

.И

Другие Выкидывают веселые номера, сопряженные с

громадным риском для себя.

Вчера ночью рядовой Малина ползком пробрался без

ведома ротного к немецким окопам, привязал за их

проволочные заграждения телефонный кабель.

Самое легкое прикосновение к проволоке приводит в

действие сигнальные звонки.

Малина, идиотски улыбаясь и пыхтя от наслаждения,

дергает кабель и производит в немецких окопах настоящий

переполох. Ночь темная и ветреная. Немцы вообразили, что мы

подобрались к их окопам и режем проволоку.

В небо. метнулись дрожащие лучи прожекторов. Упали на

землю, отыскивая затаившегося коварного врага. Отчетливо

слышны свистки, топот ног, слова команды.

Через минуту противник открывает ураганный огонь из

всех своих пулеметов, бомбометов и винтовок. В слепой ярости

бьет до самого рассвета, не давая нам заснуть.

. Мы сидим неподвижно в блиндажах, цосмеив&яср над

наивностью противница.

I

— Надули! ■

Если близко от блиндажа падает бомба — о замиранием

сердца ждем взрыва, высчитывая секунды, и каждый думает:

«Не в этой ли бомбе моя смерть?»

Когда бомба, разрываясь, оставляет нас в живых, мы

.принимаемся ругать Малину, который растравил «немца».

Чтобы скрыть следы своего «преступления», Малина

выкинул конец кабеля за бруствер.

Но ротному кто-то

■ сообщил но секрету. За ночь на участке

батальона из строя выбыло пять человек убитыми и девять

ранеными.

Говорят, что ротный, вызвав к себе в землянку Малину,

несколькими ударами кулака раскровянил ему .лицо.

Малина ходит о припухшей левой щекой и всем весело

подмигивает;

— Знай нашинских, скопских.

Малина — герой теперь. К нему относятся с уважением. О

нем будет знать вся дивизия.

*

На других фронтах начались отступления и наступления.

Скоро очередь за нами.

Ждем приказа.

Немецкий аэроплан, подбитый нашей артиллерией,

снизился в междуокопном пространстве и, трепыхнувшись

несколько раз, подобно раненой птнце, плотно приник к земле.

Пилот и механик, пытавшиеся бежать, убиты нашими

стрелками.

Б течение недели этот аэроплан является центром

внимания обеих воюющих сторон. О падении самолета

214

р тот же час полетели соответствующие эстафеты по всем

инстанциям.

Наши «начальники» дали строгий приказ: «подбитый

артиллерийским огнен аэрон,пан является трофеем, который

во что бы то ни стало нужно «достать» и сдать «по

назначению».

Но достать аэроплан, который находится на таком же

расстоянии от наших окопов, как и от немецких, немножко

труднее, чем написать приказ.

Немцы, вероятно, получили от своего иачальс-тва такое же

задание.

И в течение недели ночью и днем только тем и занимаемся,

что достаем подбитую птицу.

Немцы хотят привязать к самолету канат и утащить его к

себе; мы-напираем на этот же способ.

К самолету, вылезая из окопов, ползут по изуродованному

полю одинокие фигуры смельчаков с канатами за поясным

ремнем; ползут бесшумно, извиваясь как змеи, плотно

'прижимаясь к земле. . На каждого смельчака из тысячи

винтовок глядит смерть. Прежде, чем он успеет подползти к

раненой птице и «насыпать ей соли на хвост», меткая пуля

прибивает его к земле, и он сам становится «трофеем».

За неделю на подступах к самолету выросли горки наших и

немецких трупов. Раненые отчаянно вонят, но помощи нм

подать нельзя. О них стараются не думать. Нужно выполнить

приказ, остальное—необходимые «издержки производства»/

От трупов ползет зловоние, которое отравляет каждую

секунду существования.

i

216

Всем надоело нюхать гниль и трупную вонь. Команд ' диры

участков об’явили «перемирие».

Стрельбу прекратили, разобрали трупы, унесли раненых.

К самолету спокойно подошли одновременно наш и

немецкий солдаты с канатами в руках и привязали.

, Был дан трехминутный срок.

Немцы дотянули самолет к себе, мы — к себе.

Это было состязание в силе и ловкости. Тянули долго с

переменным успехом.

Аэроплан, кряхтя гг подпрыгивая, передвигался от наших

окопов к немецким и обратно.

Наконец его разорвали. Немцам достался мотор, нам —

крыло с помятым кузовом. Наше начальство и крылу радуется:

«вое же трофей».

За него кто-то получит повышение в чине, кто-то

благодарность в приказе, кто-то попадет на страницы печати,

кто-то получит блестящие побрякушки, именуемые

крестиками «за храбрость» и орденами.