Опираясь на винтовку и раскачивая из стороны в сторону

свое длинное тело, он, точно глухарь на току, целый час

напевает похабную песенку:

Ти-та. тц-та, ти-та, ти-та,

Поп любил архимандрита,

А дьячок пономаря,

Ничего не говоря...

204

Феоктистов спрашивает:

— Окажите вы мне, пожалуйста, почему в газетах фронт

называется театром военных действий? Читаю каждодневно и

удивляюсь, никак докопаться истины не могу. Давно собирался

спросить сведущего человека. Я самую москвич. В Москве есть

Большой театр, Малый, Художественный и другие. Это

понятно, А какой, к примеру, театр наши окопы? Что это, для

смеху пишут. .

— Не знаю, Гурий, не знаю.

— Чудно! Неужто и вы не знаете?

- Нет.

— У кого бы это спросить?

— Не знаю. Может быть, батальонный скажет. .

— Да ведь как к нему подступиться с таким вопросом? OÏI

те так шугнет, что не знаешь, в какой конец бе- жа:гь.

Опять длительная пауза.

— А еще я хотел вас спросить насчет перехода в

иностранную веру. Можно это теперь или нет?

— В какую веру,! Гурий? В католичество? В

магометанство? В иудейство?

Он смеется и, размахивая перед моим носом широкими

рукавами шинели, говорит:

—■ Я ие про то. Ну их всех богов ентнх! Все хороши. Я

насчет паспорта. Нельзя ли сделать так: живу я в России, хотя

бы в Москве, а паспорт у меня аглицкнй или немецкий и чтобы

меня ни ша войну, никуда взять не могли.

Я начинаю понимать его.

— Иностранное подданство принять хотите? Так, что ли?

205

— Boa1, БОГ! Про это самое!

— Не знаю, Гурий, теперь как, а до войны, кажется, можно

было. Нужно было заплатить сколько-то или жениться на

иностранке.

— Даже жениться? Ах, чтоб те лопнуть на этом месте!

Ничего не выйдет. Я восьмой год в законном браке состою,

наследников уж троих ' имею. А я думал, это просто. Подал

заявление, и готово.

Помолчав немного, он философски, не торопясь,

рассуждает;

.

1

.

— Да и то сказать, нельзя пначе-го. Ежели разрешить

нашему брату беспрепятственно переходить в иностранное

подданство, все перейдут. Русские в аглиц- кое, а хранцузы — в

русское. Чехарда получится. Тогда нн в одном государстве и

армии не соберешь.

И, закручивая из газетной бумаги цигарку, игриво

заканчивает свою мысль:

— А курьезно будет, в сам деле, Андреич. У государя вся

земля заселена народом. Населения кишмя- кишит, а

подданных нету. Все как есть иностранцы.

Мне эта перспектива тоже кажется забавной. Я шутя

говорю Феоктистову:

. ,

— Ну, что ж, попробуем после войны, коли живы

останемся, жениться на иностранках и перейти в

«иностранную веру».

Он тяжело вздыхает:

■

— Где уж мне? Нос у м&ня конопатый. Какая ияо- . страйка за

такого пойдет. Да, может1 быть, до другой войны я н не доживу, а в

мирное время и под своим царем с грехом пополам жить можно.

Дотяну уж как- нибудь.

206

По мерзлой земле хода сообщения гулко громыхают

тяжелые шаги.

. Тихие переклики людей тревожат синеватую мглу окопных

тупиков и закоулков.

Феоктистов снимает с винтовки штык, одевает1 его '

острием вниз н, покашливая, говорит мне:

— Смена идет. Пойдемте-ка в землянку. Ноги застыли. Эх,

горяченького бы теперь поесть чего-нибудь.

— Не худо бы,—соглашаюсь я. — Но оба мы отлично знаем,

что это химера. Горяченького ничего нет.

*

Только-что получили статью Горького: «Письма к

читателю».

Есть замечательные строки против войны, против

военного угара, против патриотического хвастовства нынешних

Маниловых.

. «О того дня, как нас лишили водки, мы начали опьяняться

словами. Любовь к слову, громкому, красному, всегда

свойственна россиянам, но никогда еще словоблудие не

разливалось по Руси столь широким потоком, как разливалось

оно в начале войны. Хвастовство русской мощью,

«бескорыстием» русской души и прочими качествами,

присущими исключительно нам, хвастовство в стихах и прозе

оглушало, словно московский медный звон..

И, как всегда, в моменты катастрофы громче всех кричали

жулики». .

Это не в бровь, а прямо в оба глаза, »

Горького не купишь ни за чечевичную похлебку, ни за

миллионы. Он всегда останется Буревестником. Цар-

207;

еМйе прислужники не ошиблись, когда забаррикадировали

перед ким путь в академики. Ну, что ж!. Будущее человечество

все равно поставит Горького выше многих нынешних

«академиков».

.

Подпоручик Лебеда, попыхивал короткой трубкой,

спокойно рассказывает мне:

— Надоело, понимаете ли, сидеть в окопах. Сил больше нет,

любви к отечеству нет, ненависти к немцу нет—ничего нет.

Пустота! Скука страшпая. Недавно ездил в командировку в Ровно.

Три ночи провел в самом дешевом, в самом грязном публичном

доме, брал самых г паскудных девок, чтобы заразиться сифилисом

и уехать

в околодок, отдохнуть хоть несколько месяцев,.

— Каковы результаты?

— Ничего пока не видно. Каждый день себя осматриваю. .

и ни пятнышка. Не везет мне ни в карты, пи на баб и даже на

сифилис не везет.

Он вздыхает.

—■ В следующий раз поеду, — говорит он после короткого

молчания. — Прямо буду искать проститутку, которая в первом

периоде болезни. — Втрое заплачу, а достану. Силы воли у меня

хватит: раз что решил — баста! Добьюсь. .

'

— Вы бы лучше себя из револьвера метка царапнули,

коли так твердо решили, — советую я.

— Это не подходит. Я все обдумал. Летко ранишь — месяц

продержат в дивизионном госпитале — и пощалте обратно в

строй. Да и небезопасно это. Под суд за самострел отдавать

начали, теперь строго. А насчет сифона

208

Никто йб сообразит. . За это каторги не дадут и не разжалуют. .

—■ Но вы подумайте о последствиях. Не так-то легко

вылечить. Под старость у вас может провалиться нос, паралич

нервной системы, паралич мозга. .

— Чепуха, вольнопер!. Нео-сальварсан. Теперь сифилис не

опаснее насморка. .

Оказал и смотрит на меня дикими загадочными глазами,

неестественно громко хохочет.

—- Что вытаращил зенки, вольнопер? Удивительно, да? Ха-

ха-ха-ха!.

Меня коробит.

Чувствую, краска заливает лицо.

Играя глазами, он говорит мне насмешливо:

— Ничего, не краснейте,- пожалуйста, вы ведь не

институтка из Смольного. Подождите, повоюем еще года два —

дойдем и не до таких премудростей,

*

— Вы говорите по-английски? — спрашивает меня

ад’ютант батальонного командира.

— Так точно.

— К нам приехал полковник английской службы. Даем

вечер. Многие офицеры полка не владеют английским языком.

Вы приглашаетесь в качестве переводчика. . на всякий случай. В

восемь часов будьте в штабе полка.

— Слушаюсь, — говорю я, прикладывая руку к фуражке.

Все офицеры явились разодетыми, как на великосветский

раут. В зале царила английская чопорность.

Н,—В* Ар&мнлев

209

Дам нехвйлйло. Й какой Же вечер без дам? Йомащцр попка,

собрал со всего участка сестер милосердия. Говорят, даже

«занял» всех хорошеньких у соседнего полка. Сестры, как

могли, исполняли «обязанности» дам.

Подвыпившие офицеры напропалую ухаживали за

сестрами и все время благодаря этому сбивались о английского

тона.

Расторопные ад’ютангы экспромтом организовали «вечер

английской поэзии и музыки».

Один из членов свит английского полковника сел за рояль

и мастерски исполнил какой-то шедевр модного английского