народа—даже убивать не надо, даже руки пачкать о пих не1

надо. Стоит нам, миллионам, массе вооруженных людей, только

цыкнуть ira них ногрознее, и вся их спесь испарится в одну

секунду.

Стоит только дерзнуть. .

Но мы не дерзаем. Нам недостает самого важного —

организации.

'

Утро ясное и звонкое.

Небо, казавшееся вчера, в черных провалах взрывов и

земляных столбов, таким озлобленно-суровым и мрачным,

сегодня вольно и радостно сверкает любовным, несказанно-

пленительным розовым отливом.

Сладко дремлет остывшая за ночь земля. С. тихим, еле

уловимым хрустом распрямляются примятые травы и цветы.

В кустах, как в доброе мирное время, наяривают

звонкоголосые птахи, приветствуя наступающий день.

Хороним павших товарищей.

Из прибывшего накануне в наш полк пополнения почти

ничего не осталось.

Все эти рослые, мускулистые, веселые парни превратились

в обезображенные, неузнаваемые куски мяса.

228

Многие упали грудью на проволоку и, подрезанные на ней

пулеметным огнем, висят' сплошной темнобурой лентой.

Издали их никак нельзя принять за трупы. Кажется, что кто-то

развесил на проволоку сушить половики или цветное белье.

Ветер раскачивает тела, и обильно- смоченная кровью

проволока скрипит, звенит и стонет, содрогаясь от

совершающегося кругом злодейства.

Сколько товарищей выбыло ив жизни! И пораженцы, и

оборонцы — все лежат рядышком, скрючившись на земле, все

висят на одной проволоке.

Они ушли —и нет для них возврата.

От них остался только ряд имен.

Но и имена их будут скоро-скоро всеми забыты. Только

матери-старуитц изредка где-нибудь будут вспоминать свое

безвременно утерянное детище.

Трупы закопали слишком мелко.

Все были переутомлены, не хотелось копать могилы,

таскать землю, на курган.

Земля на могилах осела и провалилась. В провалах

выглядывают отвратительные, облезлые, кишащие

могильными червями черепа. . Выставились синие костяки ног,

рук, оскалы зубов. .

Когда ветер дует в нашу сторону, нет сил терпеть: мы

задыхаемся от зловония. Зловоние убивает не только аппетит,

но и сои. Когда ветер дует в сторону «колбасников», наши

стрелки подпрыгивают от радости. Эгоизм здесь проявляется

без стеснения.

* , '

229

[

Отступаем. Скорость отступления измеряется резвостью

наших ног и напором немецкой армии.

На- мостах и переправах, на узких шоссе, пересекающих

болота, давка, драки. В моменты паники командиры отдельных

пастей превращаются в средневековых феодальных князьков и

не подчиняются никаким инструкциям.

Многие ушли в плен, воспользовавшись суматохой. Самое

комичное, что видел я на этом перевале — «отступление» двух

священников.

Офицеры бросили их на произвол судьбы. Они упросили

проезжавшего кашевара вывезти их из линии «огня». Кашевар

усадил одного огромного рыжего священника на спину

запряженной в походную кухню лошади, а другого в самую

кухню, где еще были остатки супа,

1

С таким комфортом служители культа скакали сломя голову

сорок верст.

Загнанная обозная кляча упала за полверсты до

назначенного бивака.

Рыжий батюшка, восседавший верхом, долго растирал, лежа

на траве, живот и ноги.

— Кишки у него, слышь, переболтало, потому без седла ехал,

— острили солдаты, обступившие его со всех сторон.

Другой священник вылез из кухни в самом

непрезентабельном виде: все одеяние его и густые роскошные,

цвета яровой соломы волосы были обильно смочены остатками

супа, в бороде бирюзой понатыкана крупа. Суп на рытвинах

плескался в кухне и обдавал его с головы до пят. А остановиться

н вычерпать злополучный

230

1 *

суп под

В о

г

т не

ылм

о п

в р

ы о

х т ив

у ник

чре а

ж -

дне

е ког

ния да

х . Пе

и ре

о п

ргуаганны

низац й к

ия а

х ше

п в

о а

я р

в гн

ил ал

ис ,ь

драматические, балетны ч

е, т

о

о е

пест

р ь м

ныеочи.

и цирковые труппы, хоровые

капе К

л а

л ше

ы, в

с а

т р

р а

у бат

нны а

е л

о ь

р о

к н

е н

с ы

тр й

ы. лично благодарил за «геройский

подвиг

Э »

тои

«о

с бе

олща

ь з л

е п

м р

л ед

и» ста

— ви

ро т

с ь

с к «Г

ийскеаояр ги

ин ю

т ».

еллигенция — спасает

отечество. Вокруг штабов и тыловых частей в прифронтовой

полосе настоящие ярмарки.

Все актеры академических и анемических театров,

подлежащие по своему возрасту мобилизации, и просто

интеллигенты, не имеющие пи голоса, ни слуха, не умеющие

ходить но сцене, превратились в военных актеров. Боязнь

попасть в окопы у этих людей настолько спльна, что они

выдумывают всяческие театральные комбинации, чтобы

окопаться там, где не свистят пули.

Они из кожи лезут, доказывая, что искусство—подлинное,

святое искусство, носителями которого они являются — лучшее

средство для поддержания духа доблестной русской армии. Они

клянутся всеми святыми, что без театра не может и не должен

существовать ни один тыловой полк, ни один уважающий себя

штаб.

Подличают, дают взятки деньгами, телом своих жен и

любовниц, чтобы только спастись от серой шинели, от

походного метка и от первой линии.

А кончится война — все эти слюнтяи, шкурники,

подхалимы, все эти многоликие Добчнпскне и Вобчинсгше

мещанства, нашей эпохи десятки лет будут хвастать

231

своими подвигами и будут рассказывать военные анекдоты,

вывезенные с «поля брани». .

«И мы пахали».

Приехал из отпуска ефрейтор Глоба.

Давал нам «интервью».

— Кончится война, братцы, хуч домой не ве.ртайся. Такое

расстройство жизни пошло.

Коней хороших отобрали в казну.

Коров тоже отбирают. .

Бабы и девки с ума посходили. Отдаются направо и налево.

I»

Все равно, говорят, пропадать: мужиков перебьют на войне

всех до единого.

Девки на инвалидов, на стариков лезут, снохачество

развелось в каждой деревне.

Солдаткам старшина из волости пленных австрийцев дает

для работы. Австриец днем пашет, а ночью солдатке ребят

делает. Гуляют сподряд шельмы; брюхатые ходят и никаких не

признают. . Австрийцы жирные, от’елись у наших баб.

Последнее им отдают. Девки дерутся из-за пленных.

Богатые мужики от войны на. заводах в городу спасаются,

на оборону работают. Лошадей у богатеев не взяли, откупились

взятками. Дохтура и фершала — все берут, кто вареным, кто

жареным, кто сырым. Весь завод с ума сошел.

Солдаты слушали Глобу, опустив глаза, и трудно было

сказать, о чем думают.

*

232

/

Ночевали в полуразрушенном местечке. Оно было когда-то

богатым. Об этом свидетельствует и грандиозная

■ церковь и не

один десяток солидных домов с большими фруктовыми садами.

Но теперь в нем ничего нельзя ку- , нить. Оно несколько раз в

течение войны попадало под обстрел, переходило из рук в руки.

Разрушали и грабили обе армии.

Наше отделение разместилось у одинокого помещика, пана

Згуро. Он—что-то среднее между чехом и поляком, но тяготеет