жены, любовницы, содержанки, денщики, ординарцы..

И куда делся прежний гонор и блеск?

Сжавшиеся в комочек, побледневшие, равнодушно глядят на

матросов, которые с прибаутками переворачивают пуховики,

подушки, перины, извлекают спрятанное Оружие, патроны, ручные

гранаты.

Некоторые обыски и разоружение воспринимают болезненно, как

несмываемое оскорбление, как позор.

Сцена на главной улице:

Высокого, представительного генерала останавливает патруль.

— Ваши документы, генерал?

Надменное лицо с красивым римским носом становится еще

надменнее. И полный подчеркнутого презрения жест.

— Извольте, господа солдаты.

Три солдатских головы склоняются над протянутым лоскутком

бумаги. Три лба сведено в морщинах.

Прочли,

- Возвращают.

330

—

■Будьте добры снять оружие, господин генерал.

На лице генерала взрыв негодования.

Нижняя, синяя от бритья челюсть предательски прыгает.

— Оружие? Но у меня нет казенного. Это пожалованное. Я

награжден золотым оружием. Вели угодно — вот документы, господа..

— Снимайте оружие, генерал. Ваши документы

недействительны, У вас грамота царского правительства и

правительства Керенского. Они недействительны. Понимаете?

Революция не доверяет вам оружия. Извольте снять немедленно и

передать его нам, не то..

Три штыка сомкнулись вокруг генерала, точно по команде.

Коротким л быстрым движением он обнажил свою ф

■ амильную

гордость — «золотую саблю», переломил ее через колено, как

сосновую лучину, и бросил к ногам онемевших солдат.

— Берите!.

Солдаты опускают штыки. Один бросается поднимать сломанную

шашКу.

Могилевские уголовники пользуясь временным (безвластием в

городе, начали грабежи, насилия. Ночью вырезали целую еврейскую

семью.

Бандитам и грабителям об’явили террор.

Всех подозрительных оборванцев арестовали и выгнали за город.

— Идите, куда знаете. Воротитесь в город — к стенке поставим. Вот

— бог, вот — порог.

331

У двух бродяг, с низкими лбами преступников, нашли в карманах

награбленные золотые вещи. Вывели бродяг на запасный путь за

станцию, пристрелили. Трупы снегом пушистым забросали, чтоб глаза

не мозолили.

Порядок в городе восстановился.

*

Получили лаконическое сообщение.

«Генерал Корнилов бежал из-под ареста. Текинцы, охранявшие

генерала, вместе с ним бежали».

Всех охватило возмущение. Густым хмелем ударила, злоба.

Особенно неистовствуют матросы.

У теплушки, где сидел арестованный Духонин, колышется,

одержимая злобой, большая толпа.

В мутной реке серых солдатских шинелей поплавками ныряют

черные, перевитые георгиевской лентой, матросские фуражки.

— Корнилов убежал, и этот убежит не сегодня — завтра!

— Даешь сюда Духонина!

—

Да-еешь, чорт возьми!

’— Сами рассудим, здесь на месте!

—

Раз-раз и в дамки, вате превосходительство!.

Часовые у генеральского вагона безмолвствуют, как

изваяния.

Напирая на часовых, «активисты» из толпы вызывающе

опрашивают:

—

Кого охраняете?

—

Кто вас поставил мерзнуть на часах у этого гада?

332

1 У некоторых просыпается на минутку благоразумие, защищают часовых.

— Ту

Ут , нм

ио

х ж

е

ус, тн

а и

в.к

а

Пк

оо г

уо

с тД

а у

в х

у о

н

н и

е на

м

о н

г е

у т

т ?

о П

н у

и с т

До

уй

х ов

наг

и о

н н

а с

в т

ыер

даеж

ть е

т

б е

е .з

Ге

п н

р е

и р

к а

а л

з ы

а

н—

ач о

а н

л и

ьс х

т и

в т

а.р

ы

Чае

с . Х

ови

от

йр

ее

— к

л и

и к

ц и

о м

н о

е р

п ы

р .

и косновенное.' Троньте их —

все —

м амб О

а. т

крывай вагон, него там!. Не убьем, все равно убежит.

Ча

М с

а о

т в

р ы

о е

с

ы (ф

не р

уо

сн

т т

у о

п в

а и

юк

ти

. -солдаты нашего батальона) троекратно

кричат толпе:

—

Разойдись.

Но толпа все увеличивается и напирает.

Часовые — наизготовку. Предостерегающе щелкнули затворы.

Т

олпа вздрагивает, отливает на несколько шагов назад. 1

Летят ругательства.

—

Ах, вы, паршивцы эдакие!.

—

Вы по своим стрелять, да?

—: Золотопогоннику продались?

— Духояннскую шкуру отстаиваете?

— Сколь он вам заплатил?

Ежатся, бледнеют часовые от незаслуженной обиды. Оскорби кто-

нибудь другой — на месте смерть. А тут свои. Как стрелять по ним?

Такая незадача!

Экзальтированные матросы из толпы отстегивают кобуры

наганов, собираясь не то «попужать», не то «в сам деле» стрелять в

несговорчивых часовых.

— Снимайтесь с поста, лешаки лопоухие! Честью..

ззз

«

Пахнет крупный скандалом.

Кто-то бежит на станцию, звонит Н. В. Крыленко.

Фыркал и вздувая снежную пыль, подлетел к вагону защитный

мотор главковерха.

Машину вмиг окружили со всех сторон и замерли в

настороженном любопытстве.

Главковерх открыл с машины импровизированный митинг.

- Товаршци-солдаты!. Нехорошее дело затеяли вы. Духонин —

враг советов, враг революции, но на самосуд вам' я его выдать не могу.

Самосуд — это гнусная расправа, от которой с негодованием

отвернется всякий честный революционер!

Главковерх говорит так просто и ясно. Голос негромкий, но звучит

достаточно отчетливо и проникает в самые дальние ряды.

Слова, отскакивая от машины, булыжником прыгают по головам

толпы и действуют отрезвляюще.

— Я завтра- же отправлю генерала Духонина в Петроград, где. он

будет предан революционному суду и, надеюсь, получит по заслугам.

Прошу успокоиться и. разойтись.

Некоторые присмирели, но горячие головы еще ворчат. CHIT

настаивают на своем. Они н. Крыленко верят с оглядкой.

— Сам в золотых погонах. Хоть и говорится: «курица не птица,

прапорщик — не офицер», но все же..

— Откройте вагон! — приказал главковерх караульному

начальнику.

Широкая дверь с грохотом скользнула на роликах до- отказа.

334

На самом краю платформы в рамке вагона со скрещенными на

груди руками стоит бывший главковерх генерал Духонин,

Сквозь тонкие стенки вагона он слышал все переговоры.

Равнодушно-презрительным взглядом загнанного борзыми,

соструненного охотниками волка оглядывает беспокойно мечущихся

солдат и матросов.

Толпа опять наддала поближе к вагону. Сотни раскаленных тупым

солдатским гневом зрачков впиваются в молчаливую генеральскую

фигуру.

И в наступившей тишине, точно птица, вспорхнул удивленный

возглас матроса:

— Молодой какой кровопивец, а уж генерал! Выслужился, гад!.

— Лет тридцати с небольшим, поди!—тотчас же подсказывает

другой голос.

На них цыкают:

— Тише, вы!

Новый главковерх поднимается в вагон и становится рядом с

бывшим главковерхом.

Только черные угольки — глаза, сверкающие угрюмо-

сосредоточенной, тугой генеральской бессильной злобой — выдают

его муки и волнения.

Неподвижно, как статуя, стоит Духонин.

— Товарищи! — говорит Н. В. Крыленко. — Духонин больше не

генерал, я разжаловал ею.

Коротким движением руки он срывает с бывшего главковерха

золотые поблекшие, помятые погоны, и швыряет их к ногам толпы.