Здравствуй, Миня!

Оттепель продержалась до конца февраля и захватила два первых дня марта. У крыльца конторы, у школы, у магазинов, у столовой натекли большие желтые лужи. Дороги почернели. Мокрыми стали сугробы.

Поселок Апрельский сменил валенки на сапоги. Ни дать ни взять — весна!

А под третье марта засвистела поземка, понесла стаи острых, колючих снежинок. За несколько часов лужи сковал такой лед — топором не разрубить!

Те, кто переобулся в сапоги, кинулись домой за валенками.

Вернулись трескучие морозы. Двадцать градусов, двадцать пять, тридцать! Вот уж поистине верна сибирская поговорка: «Февраль воды подпустит, март подберет».

В первое мартовское воскресенье небо освободилось от туч, развернулось над поселком — синее, бесконечное. Засверкали под солнцем снега. От их блеска похорошели, повеселели сумрачные хребты и увалы. Тонким стеклянным кружевом засветился на ветках деревьев хрупкий, голубоватый иней.

Это морозное солнечное воскресенье было для Мишки светлым и безоблачным. На душе — мир и спокойствие. С матерью наладились прежние хорошие отношения. Школьные дела тоже пошли на поправку. Вернулся Мишка от Пантелея Евгеновича обновленным. Словно крепче стали ноги и тверже походка. И с таким упорством, с таким рвением взялся за учебу, что перестал замечать время. Кажется, совсем недавно пришел из школы, а уже вечер и луна над окном.

Учителя ставили ему хорошие отметки и с серьезным любопытством посматривали на него. Ребята переглядывались, и Мишка чувствовал, что растет к нему с каждым днем уважение.

Что касается ссоры с Олегом Ручкиным, она перестала тревожить Мишку. В районный центр Олег, конечно, не удрал. Он явился в школу через несколько дней с лиловым пятном под глазом. Встречая Мишку, отворачивался. А Мишке тоже ни к чему на рожон лезть. Он даже пожалел Олега. Кешка Ривлин — и тот перестал лебезить перед Олегом. А Семен Деньга бродил одиноко — туча тучей. Рассыпалась веселая компания, отошли от Олега недавние почитатели.

Но самое удивительное, чего Мишка никак не ожидал, случилось сегодня утром. Мать затеяла дома уборку, когда во дворе залился яростным лаем Загри. Мишка вышел на крыльцо и увидел перед калиткой четырех парней, которые нагрянули к ним поздно вечером месяц назад.

— Здорово, лукавый таежник! — с усмешкой проговорил Анатолий Юров. — Ты в гости не приходишь, так мы к тебе!.. Открывай калитку. Да попридержи своего черта.

Мишка поймал за ошейник Загри, и парни торжественно проследовали мимо него в дом. Будь Мишка одет, он не стал бы торопиться вслед за парнями. Но в одной рубахе недолго выстоишь на морозе!

В кухне Мишка увидел мать. Растерянная и розовая от смущения, она держала в руке коробку духов «Красная Москва».

Мать стеснялась и своего старенького платьишка, в котором убиралась, и красных от воды рук, и беспорядка, который царил в квартире, а главное — ее волновал сам приход парней.

— Такие дорогие духи… Зачем было тратиться?! А у меня беспорядок, все раскидано…

— Вы не сердитесь, Мария Степановна, что мы без предупреждения, — сказал Василий Сакынов. — Мы от чистого сердца.

Анатолий Юров вытащил из кармана горсть конфет, высыпал в передничек Тамаре, вторую горсть — Тоне. Посмотрел на Мишку, неожиданно хлопнул по плечу.

— Давай лапу!

Пожав Мишке руку, оставил в ней свернутый в трубочку ремень с никелированной пряжкой.

Мишка стоял посреди двора и с наслаждением вдыхал чистый морозный воздух. Хорошим было это воскресенье. Белые столбики дыма стояли над трубами домов. Все вокруг было серебряным, голубым и золотистым.

Единственно, что продолжало огорчать Мишку, — это незавидные дела в доме Сергеевых. Отца Нины к работе не допускали. Стороной Мишка узнал, что шофер Сергеев каждый день наведывается к начальнику лесопункта, клянется взяться за ум, а тот не верит. Очень уж много было таких обещаний…

Мишка пробовал заговаривать с Ниной, но как только разговор касался отца, девочка умолкала.

Зато Валерка Сергеев сообщил Мишке, что они, наверное, уедут из Апрельского. Парнишка радовался отъезду. Ему мерещились необычные места, новый дом, новые друзья… А Мишке не хотелось, чтобы Сергеевы уезжали. Через два месяца сойдет снег. Тронется река, зацветут на хребтах подснежники, жарки и медунки. Распустится в тайге кудрявая, задумчивая сарана. Потом лето…

Подбежал Загри, встал на задние лапы, передние уставил в грудь Мишке. А сам от хвоста до ушей — седой от инея. Вот мороз так мороз!

Мишка увернулся от Загри, взял вилы-тройчатки и направился в хлев.

В коровьем стойле, рубленном из бревен, потолок чуть повыше Мишкиной головы. Не потому что не хватило леса. Корова надышит — и в самый сильный мороз в низеньком стойле будет тепло. А вот сеновал над ним высокий. Тоже сделан с расчетом: больше сена войдет.

Мишка открыл дверь, выпустил на волю, в загон, рыжую Красулю. Корова доверчиво ткнулась в Мишкину руку черным мокрым носом, лизнула широким шершавым языком.

— Хлебца просишь? Ясно-понятно, с солью? Ты ведь лакомка. Ну-ну… Если уж ты такая хорошая, возьми, побалуйся.

Мишка достал из кармана ватника густо посыпанные солью два куска черного хлеба. Сунул корове в мягкие, ленивые губы. Корова брала медленно и пережевывала не спеша. Не то, что Загри. Тот проглатывает куски на лету. И нисколько не стыдится своей жадности: хвать, хвать, хвать, пока не насытится.

Эту немудрую рыжую коровенку Мишкина мать называла кормилицей. И справедливо. Трудно бы пришлось Деминым, особенно сейчас, когда нет отца, не будь этой ласковой, добродушной животины.

Мишка выбросил из стойла навоз, посыпал пол трухой и сенными объедками, кинул в ясли охапку сена. Затем взялся за метлу. Чисто промел дорожки, навел красоту у крыльца. Работалось ему особенно весело.

— Здравствуй, Миня!

Мишка чуть метлу не выронил из рук от неожиданности и удивления. Семен Деньга!

— Вот… Пришел к тебе… Миня, — запинаясь, пробормотал Семен.

Мишка нахмурился:

— Вижу, что пришел, а не на собственной «Победе» приехал. Только двором обознался. Тебе бы к тем, кто легкой жизни ищет. К Олегу Ручкину, ко всей твоей компании. А мы народ простой, мы лесорубы, рабочие…

Мишка важничал, Мишка куражился.

Семен виновато опустил голову.

— Ты меня прости, Миня. Неладно у нас вышло. И чем только приманил меня Олег? Сперва не такими как все, показался. Разных разностей целый воз приволок. Завлекательно рассказывал, многое умеет и все такое… Теперь смотреть на него не могу.

— Что так? Я думал, вас трактором не разорвать, — холодно и надменно произнес Мишка. А сердце прыгало, сердце ликовало: «Пришел! Пришел! Первый пришел!»

Семен надеялся, что Мишка сразу протянет ему руку. Поэтому он поторопился снять рукавичку. Мишка руки не протянул, и Семен неловко перебирал пальцами старенькую, дырявую верхонку.

— Не товарищ он мне. Понимаешь? Мягко стелет, да жестко спать. Сразу не распознал его. Влюбился, можно сказать. В тот день, когда Савва Иванович нас повстречал и вы уехали, зашли мы вчетвером в столовую. Олег на всех по двойной порции пельменей взял, по два стакана компота, папирос «Дели» купил… А тут мой дедушка заявляется. Видел он, как Олег на всех покупает. Однако ни слова мне не сказал и никому не сказал. Будто так и надо. Понимаешь?

Мишка ничего не понимал, только еще больше хмурился:

— Ты вот что… От ваших угощений у меня слюни не текут. Не крутись кругом да около, а дело говори.

— Я дело говорю, — заторопился Семен. Он боялся, что Мишка не захочет выслушать его до конца. — Мне и раньше Олег разонравился. Подсмеивался над тобой, других подзуживал. Обо всем судит. А через день после того, как вы схлестнулись, пришли вечером с работы отец и дедушка Тарас. Такое поднялось — под землю от стыда провалиться можно! Оказывается, дедушка Тарас встретил завгара и говорит: «Роскошно сына содержишь, товарищ Ручкин. Сотенными кидается, шикует в столовой». У завгара аж шары на лоб от удивления: «Какими сотенными?» Дедушка Тарас тогда объяснил, что видел и что от буфетчицы разузнал. Завгара конфуз прошиб. Рожа малиновой сделалась!.. Понял?..

Теперь до Мишки дошел смысл сбивчивого рассказа Семена, очень хорошо дошел. Вон что! Значит, Олег Ручкин стащил дома сто рублей, а вина пала на него, на Мишку Демина!