Он сжал кулаки и в упор посмотрел на Семена.

Угадав Мишкины чувства, Семен побледнел и тихо прошептал:

— Бей, Миня!.. Слова не скажу.

Мишка тряхнул головой, словно освобождаясь от тошноты, опустился на ступеньку крыльца.

— Отец, когда узнал об этом, осатанел, ремень расстегнул. А дедушка Тарас не дал: мол, сам поймет. Я понял. Да не по себе мне… — сказал Семен.

В голосе его звучало такое искреннее огорчение, такая растерянность, что Мишкина злость была бессильна перед ним. А тот продолжал торопливо и доверительно:

— Только что дедушка Тарас с отцом вернулись с партийного собрания. Там требовали снять Ручкина с должности. Такие делишки раскрылись в гараже, сразу И не придумаешь! Раньше догадывались, предполагали, а теперь докопались. Документы подняли. Ручкин приписывал шоферам за работу, которую они не делали. Вместе пьянствовали. Работали налево. Даже запасные части и бензин на сторону продавали. У Сергеева случилась авария. А то еще сколько времени казаковал бы Ручкин безнаказанно. Некоторые предлагали прогнать с лесопункта Сергеева. Тогда выступили Алексей Веников и дядя Ваня Маслов. По их соображению, Сергеев не такой уж пропащий. Сам не воровал. Пьянство его сгубило. Первый мастерский участок постановил поручаться за него. Поработает покуда лебедчиком. Может, человека из него сделают.

Семен замолчал, посмотрел на Мишку и словно спохватился.

— Только ты не подумай, будто я пришел к тебе из-за всего этого, — Семен недоверчиво и настороженно прощупывал Мишку глазами. — Я не потому. Стыдно мне… Какую подлость с тобою сыграли! Олегу все пустяки, лопухом тебя называл. Я и раньше сомневался. Верил и не верил! Будто на тебя не похоже. Однако деньги пропали. Как хошь, так и думай. В голову даже не приходило, что в своем доме воровать можно. Мне раньше с тобой потолковать хотелось, да гнал ты меня от себя.

— Верил и не верил! — с досадой передразнил Мишка. — Товарищем тоже считался!..

Семен Деньга тяжко вздохнул.

— Мне дома простили. Проиграл из копилки пятьдесят рублей — мне же хуже. А Кешка Ривлин больше пострадал. Сперва воровал у отца папиросы, потом деньги стал потаскивать. В очко играть охота. Олег без банка игру не признавал. Кешке стыдно было хуже других перед Олегом казаться, да и в друзья лез. Ну и обучился из дому таскать. Сначала гладко сходило. Не замечали. А тут отец разведал. Так обработал вчера Кешку, что, говорят, сидеть не может.

— У тебя нос белеет, — остановил Семена Мишка. — Три!

— А у тебя — щека!

Они долго растирали рукавичками лица.

— Ничего?

— Ничего!

— Ты знаешь, Миньша, я много передумал за это время, — сказал Семен. — Вот у Олега все есть, и парень он будто не дурак. А на уме у него одно — лишь бы повеселее пожить. А сам за дурачков почитает тех, кто хребтину гнет. Как это получается?

— Как получается? Из нахлебников он! Видит, как его папаша действует, и сам набирается «мудрости». Брать легче готовенькое.

— А как же мы? — не отставал Семен. — Выходит, мы будем садить огород, а он рвать морковку?

Мишка резко поднялся с крылечка.

— По нашему будет, а не по его! Не захочет понять — научим!

Мишка подумал о дяде Савве, о братьях Масловых, о многих людях, кто трудится, не жалея сил.

На поселок Апрельский наплывали синие сумерки. В небе вспыхивали золотые светляки звезд. Они зажигались над заснеженными увалами, над хребтами, над тайгой. И, подобно звездочке, в Мишке засветилась гордость за то, что он живет на этой земле, где начато большое дело, что он пойдет своим путем, прямым и правильным.

— Ладно. Старое не поминать! Пойдем лучше в шахматы сыграем, — предложил Мишка.

Мать приветливо встретила Семена. Мишкины сестренки подбежали к нему, затормошили:

— Семен, Семен! Пошто долго не приходил? А мы мамке убираться помогали. Пол скребли. Послезавтра наш праздник, Восьмое марта! Мы с мамкой чистоту наводили. Потом вымылись с мылом. Погляди, каки белы руки! — кричали они наперебой.

В доме Деминых царила праздничная чистота. Нигде ни пылинки.

Где-то в кладовой лежат налимы, закопанные Мишкой в снег по совету дедушки Пантелея, большеголовые, замороженные, твердые, как кость. Через день Мишка, чуть свет, откопает их и преподнесет матери.

А пока Мишка и Семен, как прежде, в добрые времена, разулись у порога, повесили на крючки ватники и шапки, босиком прошли в горницу. Было тепло и уютно и пахло чем-то неуловимым, как может пахнуть только в родном доме.