Ксения подошла к нему и в знак примирения протянула руку.

— Возьми свои деньги.

Но Николай не брал и не уходил.

— Ты должна передать приветы.

— Некогда мне искать неизвестно кого, — отказывалась Ксения.

— И не надо, они сами тебя найдут.

— А я? Что за роль у меня? — спросила Ксения.

— Передай приветы от князя Александра Белобородова и скажи: «Он не спал. Хирурги действуют успешно, главный врач выезжает в Ленинград». Все. Запомни, — произнес Николай угрожающе и нажал на дверную ручку. Киске было противно. Но тут в комнату вбежал Миша:

— Машина пришла! Машина пришла!

Ксения вынесла чемоданы в коридор и остановилась в дверях.

— Миша, скажи своему дому — прощай. Скажи: прощай, дорогой дом.

— Прощай! — Миша помахал рукой.

Ксения закрыла дверь. Потом она нагнулась и положила ключ под коврик для ног…

Потрясенная Тильде держала руку девушки.

— А где же Миша? — спросила Кристина.

— Он заболел тифом. Нас сняли с эшелона. По дороге в больницу он умер у меня на руках.

— Успокойся, — просила Кристина.

— Мне самой пришлось копать ему могилку. Положили прямо в яму. Гроба не было.

Кристина закрыла лицо руками.

— Я слабая, — сказала Ксения. — Боюсь, что откроется мое происхождение.

— Не бойся. От нас никто ничего не узнает, — поклялась Тильде, но Ксения яростно затрясла головой.

— Я хочу жить как все люди! Разве можно строить что-нибудь настоящее на обмане?

— И ты все это скрывала от людей? — спросила Тильде.

Девушка кивнула.

— Я хотела окончательно отказаться от своего прошлого. «Никто меня здесь не знает, я могу быть сиротой, кем угодно».

— Но ты и есть сирота.

— Кто в это поверит, если узнают о моем происхождении!

— Люди добрые, они поймут, — сказала Тильде.

Ксения встала.

— Не уходи еще, — попросила Тильде.

— Я должна сделать Популусу парафиновый компресс. Днем ни у кого из нас нет времени.

— Он очень изменился, — вздохнула Тильде.

— Он болен.

Кристина обняла Ксению.

— Ты видишь, — сказала Тильде, — я не знаю, что тебе посоветовать. Желаю тебе счастья. Ты заслужила это больше, чем кто-нибудь другой.

Тильде и Кристина долго лежали без сна.

— Мама, я так расстроилась… — сказала Кристина.

— Да, — ответила Тильде, — ничего, все кончится хорошо.

Кристина услышала за стенкой тихие шаги, скрип половиц и кровати. Это вернулся домой Лутсар. Он ходил по комнате в одних носках. Кристина слышала, но в душе у нее было пусто.

«Я плохая, я — ничто! Но я хочу стать хорошей», — мучительно думала Кристина.

— Так в вашей деревне живет эта клетчатая художница? — спрашивали прибывшие на базар колхозники. Перед домом Бетти Барбы останавливались сани из дальних сел, у ее порога стряхивали снег с валенок пешеходы. Входили в комнату, развязывали платки, доставали карточку мужа или сына и просили нарисовать с нее портрет большой и более похожий. В основном это были семейные фотографии со следами времени и мух; глядя на давно потускневшие фото, Бетти Барба воссоздавала дорогие лица.

Однажды из далекой деревни пришла бабка, у которой не было фотографии сына. Бетти Барба трясла головой, держа в зубах толстую самокрутку, коричневую, как сигара. Бабка упорно продолжала сидеть и не собиралась уходить, с ее неподвижного лица падали на руки тихие слезинки. Барба боялась слез, как мужчина, — она терялась, чувствовала себя виновной.

Художница села рядом со старушкой и пыталась объяснить ей, почему она не может выполнить ее просьбу.

— Но ведь я могу рассказать, какой он был, — оправдывалась та.

— Ну говори! — вздохнула Барба, беря карандаш и бумагу.

Над этим портретом художница работала долго. Она делала его с любовью, больше для себя. Только в следующий базарный день отдала она матери рисунок.

— Похож?

Женщина вытерла уголком платка глаза и кивнула:

— Он!

Это был хорошенький, озорной лейтенант с челкой до бровей и медалью на груди.

— Он! — подтвердила старушка. — Только…

— Что «только»? — спросила Барба.

— У него орден…

В одно ветреное воскресное утро у Барбы обвалилась печная труба, раздался страшный грохот, и поднялось облако снежной пыли. Когда Бетти, проклиная своим басом всех чертей, с пыхтением влезла на крышу и стала прилаживать трубу на прежнее место, пришла Татьяна. Она рассмеялась. Снизу были видны только розовые штаны и тонкие ноги Барбы.

— Почему вы не добиваетесь вызова в Москву? Вы можете получить его в любое время, — сказала Татьяна, когда они вошли в комнату.

— Мне тут нравится, — ответила Барба, моя руки, — я нетребовательна.

— Я не об этом. Я имела в виду другую среду.

Барба рассмеялась:

— Я не придворная дама. Я скульптор.

— Я принесла вам рисовальной бумаги, — сказала Татьяна и положила рулон на стол. Барба посмотрела, пощупала листы и осталась довольна, это вполне вознаграждало ее за неприятности с трубой.

— Где ты взяла?

Татьяна не хотела говорить. Она купила бумагу для Бетти на базаре у торговки маслом.

Все старались помочь художнице доставать бумагу, даже дети. Они приносили ей крохотные листочки и спрашивали:

— А это годится?

Топлива не хватало. Барба топила печь полынью, которую собирала на полях за несколько километров от дома. Печь жадно заглатывала сухие пучки травы, и Барба щурила глаза, покрасневшие от едкого дыма. Дым не только ел глаза, во рту от него была горечь, хлеб становился горьким, ядовитым запахом полыни пропиталось все, даже постель.

— А какая вы были в молодости? — спросила Татьяна, следя за ней.

— Не крути! Ты хочешь знать, всегда ли у меня был такой нос, как у пьяницы-пономаря? Всегда. Но, несмотря на это, меня любили все три моих мужа. Да еще как!

Барба подмела пол, выглянула разок во двор — посмотреть на трубу — и велела Татьяне поставить на стол хлеб и все остальное. Остального и не было. Только солонка, сделанная детскими руками из бумаги. И картошка.

— Ешь! — заставляла гостью Барба. — Чудесная картошка!

Татьяна не отказывалась, хотелось побыть с Барбой. Художница вдруг вспомнила о чем-то, встала и, держа картошку в руке, достала с вешалки дубленую лисью шкуру.

— Одна чудачка принесла. Они все хотят что-нибудь принести. Хоть начинай из-за них платить подоходный налог!

Она с недоумением повертела рыжую шкурку и, отдуваясь, обернула ее вокруг шеи.

— Ха. Воротник.

— Кто сделал эту солонку? Ее тоже принесли?

Барба снова села за стол, забыла про меховой воротник, сказала, восхищаясь солонкой:

— Сенечка подарил.

— Это Анькин мальчишка?

— А кто же? Маленький рыжий чертенок.

Мальчишка был любимцем Бетти. От прикосновения его тоненьких, хрупких пальцев оживала глина. На всех подоконниках в доме художницы стояли вылепленные Сенечкой птицы и звери. Фигурки беспомощно неправильны, но выразительны и полны радости. Он лепил смеющихся собак и птиц, похожих на ссорящихся женщин. И Барба могла ночью встать и зажечь свет только для того, чтоб посмотреть, как смеется глиняная собака.

Сенька, беспокойная душа, неутомимый озорник, который показывал прохожим фиги, жил самостоятельной, не зависимой от матери жизнью, терпеливо часами мял кусочек глины, без устали сидел у старой художницы, когда она лепила или рисовала. Он не пропускал ни одного дня, прибегал сюда. Рубашка выбилась из штанов, над валенками — голые красные коленки.

— Иди приведи себя в порядок, — заставляла Барба. — Совершенство — это не мелочь. Но оно зависит от мелочей.

Мальчик нехотя вставал и плелся домой. Но довольно скоро приходил обратно — на ногах чулки, белый воротник на курточке, но рубаха по-прежнему из штанов наружу.

— Так, — говорила Барба. — Приступим к делу.

Фантазия этого мальчишки увлекала ее. Он давал своим животным имена, выдумывал им биографии, друзей и врагов.

— Конюха этот волк не тронет. Лошадей тоже не тронет.

— А кого ж тогда? — спросила Барба.

— Он утащит у Ганеева его полевую сумку. Вот.

Однажды мальчик похлопал художницу по бедру.

— Хм, — удивленно пробасила Барба и села. — Иди сюда. Скажи, почему ты меня пошлепал?

Сенька смутился. Почему? Этим он просто выразил свое одобрение — ведь дома так делают взрослые.

Позавтракать утром у него не хватало времени, и, когда Барба поставила на стол котелок с картофелем, мальчишка сразу протянул к нему руку.