— Я думала, ты только пирожки уважаешь, — пошутила Барба. Худые пальцы сразу сжались, рука опустилась. — Кушай, дурачок! Я это сказала, потому что сама не умею готовить. Чертовски сложное дело.

Барба басовито рассмеялась. Сеньке стало весело, он держал на ладони обжигающую, горячую картофелину и улыбался.

— Так поэтому вы и едите все время только одну картошку?

— Точно. Только так: летом в мундире, зимой в шубе. И каждый день новое блюдо. В понедельник — золушки. Во вторник — земляные яйца. В среду — земляные яблоки. В четверг — земляные фасолины. В пятницу — картофель. В субботу — клецки со шкуркой[12]. Ясно?

К Бетти ходило много детей, но художница не обращала на них особенного внимания. Они тихонько сидели на краю нар и радовались тому, что на бумаге из ничего не говорящих черточек в конце концов получается человечек.

Они терпеливо сидели, смотрели на бумагу и слушали бесконечные рассуждения художницы о жизни на всем белом свете. Когда она смеялась, смеялись и они и радостно хлопали в ладоши.

— Известно, что Александр Македонский разрешал создавать свои портреты только настоящим мастерам, а всяким халтурщикам строго запрещал изображать себя в красках, бронзе и на барельефах. Понимаете?

Дети кивали.

— Нарушителей закона карали за осквернение и искажение святого символа императора. Апулей считал, что такой же строгий закон следовало бы распространить на разных невежд, которым поручают решать проблемы. Их следовало бы карать по закону, чтоб они не говорили того, чего они не знают, и не учили бы тому, о чем сами не имеют ни малейшего понятия. Вот что считал Апулей.

Дети кивали.

У нее на уроках всегда была хорошая дисциплина, и даже директор Искандер Салимов удивлялся такой преданности искусству со стороны детей. Любопытство взяло верх, и он отправился к Бетти домой. Но, очутившись среди ящиков с глиной, глиняных человечков и рисунков, он беспомощно замолчал, покачал головой и стал мять в руках шапку, как школьник.

— Сиди, коль пришел, — велела Бетти. — Скажи, что ты думаешь о красоте?

Бетти Барба была великой поклонницей красоты. Кристина часто приходила к ней в гости и спросила однажды:

— Скажите, где вы видите так много красивого? Выдумываете?

— Не выдумываю. Красота повсюду.

— И здесь, в Такмаке, по-вашему, тоже красиво?

— Конечно.

— А что именно?

— Одна только буйная красота природы еще не делает ни одного места красивым и родным. Люди делают. Только люди, — отвечала Барба. — Например, твоя мама.

— Моя мама? Как так?

— Она красивая. Или хотя бы ее руки.

— Это в переносном смысле, не так ли? — спросила Кристина.

— Совсем нет.

— Тогда почему же вы не вылепите ее руки?

— Кто знает, может, какая-нибудь часть их красоты и есть в моих работах. Красоту можно понять в песне, заботах, работе, горе, гневе, рождении и смерти, во всем человеческом.

— Тогда выходит, что красивого больше, чем безобразного? — сомневалась Кристина.

— Так оно и есть, — сказала старая художница.

Кристине вспомнилось ночное дежурство в Октябрьские праздники у телефона и Карим Колхозный.

«Может быть, вы не чувствуете к врагу такой ненависти, как мы…» — воскликнул Карим и посмотрел на Кристину сверху вниз, как на мусор, который волна войны выплеснула на берег, где живут честные люди.

Кристине хотелось ударить его, но Карим упрямо смотрел вперед, и его рябое лицо было гневным и прекрасным.

Не об этой ли красоте говорит старая художница?

— Может быть, — согласилась Кристина, — но в буднях не может быть прекрасного. И их больше.

— Кристина, — сказала женщина, — не считай себя лучше других, не задирай нос!

Кристина обиделась и еще долго думала о словах Барбы, не понимая, какое отношение имеет разговор о красоте и буднях к ней лично.

Разве Ванда Ситска не любила красоту? Она даже написала об этом роман. Когда они осенью, по первому снегу, шли вдвоем, она сказала:

— О чем писать теперь? Я вижу вокруг себя только нищету и бедствия.

Она считала, что будни безобразны.

Находились и другие люди, которым были непонятны взгляды Бетти Барбы на красоту. Например, милиционер Ганеев. Он принес старой художнице целый мешок белой пшеничной муки, чтоб она нарисовала его портрет.

— Ты некрасивый, — отказалась художница. — У меня нет желания тебя рисовать.

Рассказ об этом рассмешил Татьяну.

И Барба смеялась.

— Ты знаешь эти стихи Саши Черного? — спросила она.

— Жизнь как дорога, и попадается на ней всякое… Иной раз из-за такого ничтожного камешка, вроде нашего Ганеева, может опрокинуться в канаву целая телега…

Бетти нарисовала большую часть жителей Такмака. Художница написала портрет Латыша Клауса. Все привыкли видеть улыбку на его лице, но на портрете у Клауса были необычные, печальные глаза. В Нелли, дочке школьной учительницы, были черты пожившего человека и боль внутренних переживаний. Сначала Мария яростно спорила, но потом согласилась.

— Однообразие убивает, — рассуждала она. — Большую часть дня мы думаем о еде. Война идет. А мы? Какую пользу мы приносим? Где наши подвиги? Разве ваши рисунки выиграют войну?

— Невежа! Я учу людей красоте.

— Это не имеет сейчас никакого значения! — воскликнула Мария горячо и убежденно.

— Чего же ты губы-то красишь, если это не имеет значения? — спросила непоколебимая Бетти Барба грохочущим басом.

Вся деревня была полна Бетти Барбой, и никто не смеялся, когда она стремительным шагом шла мимо в своем клетчатом полупальто, надвинув шляпу на глаза. И никого не удивляло, что она по делу и без дела появлялась в правлении колхоза, сидя со стариками перед тлеющей печью, потягивала козью ножку. Она собирала для Красной Армии шерстяные вещи, ходила на зерносушилку, навещала в больнице раненых и организовала борьбу с волками.

Больше всего ее ждали в детском саду. Из каждого кусочка бумаги что-нибудь получалось — кораблик или утенок, из кусочков ваты и перьев — птица, из чечевицы — орнамент, из соломы — корзиночки. Она рисовала спящих детей и ругалась с воспитательницей:

— Почему ты не научила детей правильно держать вилку? Смотри, как они варварски едят!

— Тоже мне наука! — вспыхнула рассерженная воспитательница. — Разве не все равно, как ее держать?

— Вилкой нельзя размахивать, как вилами. Вот вырастут большими и начнут обвинять — никто не научил!

— А мы не жеманные мещане! — вспылила воспитательница.

— Поэтому и нужно научить.

Через полчаса Бетти Барба вернулась в детский сад, чтобы сказать еще:

— Зачем пластика? Зачем балет? Для чего требуют от детей в школе хорошего почерка? С едой то же самое.

— Смешно об этом говорить, когда на столе только хлеб и картошка, — усмехнулась воспитательница.

— Хлеб с картошкой хорошие вещи. Очень важно. Без этого нам не выиграть войну! — не сдавалась Барба. И она приходила каждый день к обеду, следить, чтобы дети держали вилки как полагается.

Метель. Такая же, как в тот день, когда Лутсар пришел проститься с Еэвой. Тогда тоже был банный день, Еэва заворачивала ленивые розовые тела в простыни, на руках носила их в спальню, она испытывала к детям огромную нежность и не могла удержаться, чтобы не поцеловать кого-нибудь, не шлепнуть, не подбросить вверх.

Дети спали. Еэва накрыла стол в своей маленькой каморке с белой печью так же, как в тот раз. Она стояла у окна и ждала. Сквозь падающий снег сонно мигали огоньки деревни, и расчищенные утром дорожки были заметены снегом.

Напрасно Еэва боялась, что расстояния разлучают. Она отряхнула снег с шапки Лутсара и неловко дотронулась рукой до замерзшего лица мужчины.

— А ты и не рада? — спросил Лутсар. Еэва положила его руку себе на сердце. Это был ответ.

О-о! На столе ломтики холодного мяса, огурцы, соленые грибы и пирог с капустой.

— У тебя хорошо, — признался Свен Лутсар, посмотрел многозначительно и налил в рюмки водку.

— Всем давали. Я берегла для тебя, — сказала Еэва про водку. — Ты получил мою последнюю посылку?

— Был тронут, — поклонился Свен. Его верные глаза увлажнились и заслужили поцелуя Еэвы.