— Ситец будут продавать по списку, — объявил Ганеев и велел женщинам разойтись.

— А конфеты?

— Через столовую.

— А стаканы?

— По блату! — заметил кто-то.

Школьный звонок звенел долго и сердито. Женщины разошлись, дети разбежались по классам. Кристина открыла журнал, чтобы отметить отсутствующих. Отсутствовал только один — Карим Колхозный.

— Он поехал за елкой, — объяснили Кристине.

Кристина пожала плечами. Почему именно Карим? Почему не кто-нибудь из колхозников?

— Он далеко поехал?

— Ой, очень далеко, апа! — закричали дети.

Кристина постояла у окна. Солнца не было, но в розовом воздухе слышался полет птицы, и по ослепительно белой земле скользила неуловимая тень.

Маленьким и пушистым елочкам Кристина предпочитала высокие и стройные с толстыми ветками и шишками на верхушке. За елкой Кристина всегда ходила с матерью в утренней темноте. Выбирала мама. В каждом застывшем от холода деревце она находила какой-нибудь недостаток. Или веток мало, или они слишком узкие и прижатые к стволу, или слишком торчат в стороны. Кристина всегда возмущалась: выбираешь, выбираешь, а самые красивые утаскивают из-под носа.

— Возьмем эту, — просила Кристина.

Но Тильде все еще казалось, что где-то в другом месте елочки гораздо красивее и дешевле. Возбуждение Кристины угасало только тогда, когда деньги были уже уплачены и елка лежала на санках. А Тильде еще долго сомневалась:

— А ведь она все равно не такая красивая, как прошлогодняя.

Кристина спорила и горячо защищала елочку. Что это мама говорит! Лучше деревца не бывает! Елку украшали свечками и звездой. Тогда Тильде соглашалась: «Действительно красивое деревце! Еще красивее, чем прошлогоднее». А Кристина смеялась от всего сердца. Вечером, лежа в постели, она вдыхала запах хвои и, засыпая, чувствовала, что в комнате елка.

«Карим поехал за елкой», — думала Кристина, стоя у окна в классе. И она бы поехала хоть за тридевять земель.

Дети не мешали учительнице думать. Они привыкли к ней и к паузам во время урока. История с пирожками давно была забыта, и теперь сам Карим давал нарушителю порядка подзатыльник, чтобы помочь молодой учительнице, приехавшей из чужих краев. С девочками Кристина сдружилась совершенно незаметно, по вечерам они приходили со своим керосином к ней домой. Это было нечто вроде кружка рукоделия. Во многих семьях не знали, что делать с шерстью, которая мешками стояла на чердаке. Здесь умели вязать только чулки и варежки из некрашеной шерсти. Теперь Кристина учила девочек искусству настоящего вязания. Это она умела.

О, рукоделие — это вам не немецкая грамматика. Ученица Кристины как-то показала на язык и сказала:

— Апа, он не ворочается, он не может выговорить немецкие слова!

Все смеялись, и Кристина тоже.

— Твои пальцы сначала тоже были непослушными, но смотри, как искусно ты теперь вяжешь.

Кристина не могла сказать, что на ее уроках все старались одинаково, но однажды, когда директор сказал: «Седьмой класс самый трудный», Кристина яростно крикнула:

— Неправда!

В этот день детей отпустили домой пораньше. В школе началась генеральная репетиция. Гармонист уже прибыл и, растягивая мехи, пробовал баян. Ученики старших классов отправились с Бетти Барбой в сельсовет, вешать лозунги и украшать помещение. Младшие вертелись под ногами и возились в классах, их выгоняли и даже вытаскивали за шиворот, но они через некоторое время пробирались обратно.

Предпраздничное настроение захватило всех. В деревне резали гусей, пекли пирожки с калиной и коноплей. Снег поблескивал, поскрипывал под ногами, когда женщины бежали к колодцу. Кылькс-кылькс! Кылькс-кылькс! — ликовали пустые ведра. Полные стояли молча.

Утром в последний день старого года, когда уже совсем рассвело, прибыла елка. Кристина видела из окна, как Карим соскочил с большой зеленой кучи на землю, как командовал ребятишками, сбежавшимися вносить елку в дом, и как потом мальчишки спорили, подбирая веточки.

Ветки! Сосновые? А где же елка? Кристина побежала на улицу и увидела, как мальчишки выдирают друг у друга сосновые ветки, и стала ждать. Она ждала елку.

— Это и есть елка, — сказал Карим.

— Это сосна, — испуганно объявила Кристина. — Это же сосновые ветки.

Карим подтянул штаны и надвинул на брови шапку. Как будто он сам не знает! Им всегда привозили только такие. Он сердито посмотрел вслед Кристине, которая шла понурив голову, и сплюнул на снег: «Вот капризная баба!»

В ночь на Новый год оба Такмака опустели. Света в окнах не было. Люди покинули свои дома и шли на большой праздник, а с небосвода им мерцали редкие звезды и сияла луна. Люди клали шубы и полушубки в кучу на скамейках, в сенях, а сами были при этом так празднично неловки. Из-за реки с другого берега пришел сильно надушенный кузнец Хабибуллин. Вокруг него топтались его дети и подражали ему во всем. Они были такие же смуглые, с бритыми головами. А глазенки беспокойно смотрели вокруг. Пришла жена Ханнеса Пярья. Роман Ситска вел под руку жену. Большое, жарко натопленное помещение сельсовета встречало гостей расточительно ярким светом. Несколько десятилинейных ламп висело под потолком, и в их желтоватом свете поблескивали игрушки на елке и глаза людей.

Да, это была не елка, и все-таки Роман Ситска усердно потянул воздух носом, подошел поближе и, как ребенок, потрогал рукой колючки.

Сосна. Ну и что же!

Директор школы сидел в первом ряду. Его жена Варя в красной шелковой блузке качала на руках младшую девочку, старшая дочка прижалась к отцу и крепко держала его за руку. Ванда и Пярья разглядывали детей. «И Трина могла бы быть здесь. Она бы тоже сидела на коленях у меня или держалась за руку дедушки», — думала Ванда, и к горлу подступили слезы.

Тяжело, тяжело терять…

Пярья держала руку на животе, рассеянно озираясь вокруг. Когда большой Ханнес приедет за ними, маленький Ханнес выйдет ему навстречу, и большой спросит:

— А ты кто такой?

— Я? Ханнес! А вот ты кто такой?

— И я Ханнес! — ответит большой и снимет шинель.

Кузнец Хабибуллин наклонился к Пярье:

— Ты чего смеялась?

— Разве я смеялась? — удивилась Пярья. Она увидела Рууди Популуса и кивнула ему. Старик не заметил, тогда Пярья помахала ему узкой шершавой рукой. Но Популус и на это не обратил внимания, потому что на сцену поднялась Татьяна Лескова. Прерывающимся от волнения голосом она сообщила: фашистов разбили под Москвой, отогнали от ворот древней столицы. Произошел большой перелом в войне, немцы отступают. Наши войска освободили Клин, Ясную Поляну, Калинин, Волоколамск…

Свершилось!

Кристина внимательно следила за губами говорящей. Как красиво в устах этой женщины все, что бы она ни говорила! Кристина думала: «Кто же и когда скажет: «Таллин освобожден!»

Кристина пыталась представить себе возвращение — раннее утро, обязательно раннее летнее утро, цветет сирень, улицы совершенно пусты. Кристина с матерью идут через спящий город. У ворот Харью склон горы зарос травой, асфальт чист, а в тупиках старого города булыжная мостовая кажется такой родной. Кристина задерживает дыхание, в руках у матери ключ от ворот. Ворота открываются. Пахнет свежевымытыми деревянными лестницами. Кристина никогда не сможет забыть этот запах.

Ах, она понимает — все это пока только призрачные мечты. От них захватывает дух. Но где-то в глубине души Кристина верила…

На сцене были исполнены народные танцы, несколько песен и затем тоненькая и скромная учительница Амина Абаева читала свои стихи. На ее смуглом лице улыбалась людям каждая морщинка. Бетти Барба смотрела на эти морщинки и спрашивала директора:

— О чем она говорит?

Искандер Салимов наклонился поближе:

— Амина спрашивает, почему сердце обращается к партии? Потому, что к солнцу поворачивается цветок.

Барба кивнула.

— Чертовски здорово! — сказала она. — Так переводите же, чтобы все слыхали.

Это была не ель, это было зеленое дерево радости. Бледная, с большими глазами, Кристина пыталась справиться с обилием впечатлений. Карим в белой рубашке, Анька, надувшаяся как жаба, где-то за другими лицами Киска Белобородова, Барба в какой-то лохматой меховой штуковине вокруг шеи, маленькая непреклонная Нелли, смирно сидящая на колене у Латыша Клауса, Свен Лутсар, стоящий позади стула Ванды. Ни разу за весь вечер Кристина не встретилась с ним взглядом. На праздник они пришли вместе, но здесь Лутсар сразу же отошел от нее. Что могла поделать Кристина, если у одного мужчины была над нею такая непреодолимая власть. «Свен, ты бываешь со всеми, только не со мной», — говорили глаза Кристины. Прикосновение руки матери тоже говорило: «Ты со всеми, только не со мной!» Кристина резко повернулась, ей очень хотелось прижаться к теплой материнской груди. Было бы так хорошо. Как в детстве, заснуть на руках у матери, позабыв про все беды и огорчения.