— Так! Так! — похвалила Барба. — Давай! Давай, — и пообещала сейчас же пойти домой, смастерить куклу, бутафорские пирожки и бутылку.

В теплом сумеречном весеннем воздухе звенели комары, а по деревне бродили мальчишки и под гармошку тянули монотонную скучную песню. «Ничего, — думала Бетти Барба, — скоро у вас будут новые песни».

Через неделю даже петухи кукарекали на заборах:

Население Такмака одобрило скетч бурными аплодисментами. После куплета, который звучал примерно так:

Ганеев в первом ряду не выдержал, вскочил и гневно затряс кулаками:

— Ах так! Вы порочите советскую власть!

Он так гневался, так выходил из себя, что люди качали головами: смотри-ка, Ганеев всерьез думает, что это он и есть советская власть!

Куклы могла сделать только Бетти Барба, это было всем ясно, но кто написал стихи? Анька старалась выяснить это всеми способами.

— А что, разве неправда? — спросила Варенька Салимова в ответ на Анькины расспросы. Никогда в жизни она никому еще не отвечала так грубо.

Мария Цветочкина клялась, положив руку на сердце, что она не умеет писать стихи, и другие не умели тоже.

— Женщины становятся завистливыми и злыми, если с ними никто не спит. Аксиома! — так Анька понимала мир, людей и человеческие законы.

Дважды Сенька получил от матери нахлобучку за то, что ходил к Бетти Барбе. Анька выхватила у него из рук его работу — жеребенка с большой головой — и разбила об землю. Сенька укусил мать за руку, взвыл и до тех пор буйствовал под кроватью, пока не уснул там.

Бетти Барба несколько дней ждала своего ученика. И однажды после уроков пошла в столовую.

— Я хочу с тобой поговорить, — сказала Барба.

— Ну что ж, говори! — позволила Анька и стала собирать со столиков грязные тарелки. Она нарочно заставила Барбу стоять и терпеливо ждать.

«Пришла вымаливать прощенье», — ухмыльнулась Анька и еще ниже нагнула свое лицо над счетами. На этом «агрегате» она рассчитывала каждую копейку. По ее мнению, это был признак хороших манер, а Аньке нравились хорошие манеры. Она быстро научилась с безразличным, пресыщенным выражением на лице отбрасывать костяшки счетов. Она подчеркивала всю важность этого занятия, чтобы люди почувствовали ее превосходство. Так же, как и сейчас.

— Ты чего не пускаешь ребенка учиться? Разве ты, глупая женщина, не понимаешь, какой у тебя необыкновенно талантливый сын! — сказала Барба. Она сказала это просящим, почти покорным тоном. Анькина маленькая круглая рука остановилась на счетах.

— Если ты сюда пришла питаться, так садись за стол и жди! — крикнула она. — Других дел у меня с тобой нет. А меня и моего мальчишку оставь в покое, а то пришлю тебе налогового инспектора. Аксиома. Пусть выясняет, как ты за свои картинки грабишь колхозников!

— Это ты серьезно? — спросила Барба с рассеянным, озабоченным выражением лица.

— Что, испугалась? — злорадно усмехнулась Анька, и в глазах ее, зеленых и злых, сверкнул огонек.

— Нет, я говорю о Сенечке. Ты не смеешь ему запрещать, — объясняла Барба. У нее было усталое, грустное лицо, мешки под глазами, и из-под шляпы высовывались пряди седых волос.

«Она глупая или притворяется?» — думала Анька о старой художнице и немножко растерялась. Она не могла представить себе, что есть люди, к которым вообще не пристает грязь.

В отместку за песенки, которые распевали теперь жители Такмака, Анька кормила их каждый день жидкой водянистой похлебкой. Но когда на колхозном собрании было решено прогнать ее из «нарпита», Анька нагло рассмеялась.

— Руки у вас коротки! Не колхоз меня сюда назначал. И нет у колхоза права меня отсюда снять!

Она тут же потребовала лошадь, чтобы ехать в район.

— Нельзя, — сказала председатель колхоза Фейма Ибрагимова. — Пока не кончим сев, лошадь не получишь. Все лошади на полях.

В полночь, когда бригадирши только начали составлять отчет о пахоте, в контору пришел милиционер Ганеев. Он тоже требовал лошадь, чтобы ехать в райцентр. Но и ему председательница отказала.

— У меня срочное дело.

— У нас дела более срочные, — сказала Фейма.

— Я требую!

— Не дам.

— Я доложу об этом начальству!

— Пожалуйста!

— В последний раз спрашиваю: дашь?

— Нет.

Бригадирши усмехались, уткнувшись носами в отчет. Они смеялись слишком рано — на следующее утро выяснилось, что Ганеев и Анька на рассвете уехали-таки в районный центр.

Вызванный в правление конюх недовольно стоял перед председательницей. Несколько лет назад эта девчонка еще бегала в школу, а теперь, ишь, командует!

— Кто тебе разрешил? — грозно спросила молодая председательница.

Ого! Смотри, смотри, какая грозная выискалась.

— Ты что же своевольничаешь?

— Ганеев требовал лошадь, разве я мог ему перечить? — ответил старик. Он признавал только настоящих начальников.

— Будешь отвечать за нарушение хода посевной, — решительно сказала председательница и закинула косичку за спину. Конюх подождал еще немножко — такой неожиданный и суровый конец казался ему явно несправедливым, но потом все же надвинул шапку на самые брови и потихоньку поплелся к двери. На обратном пути в конюшню старик то и дело покачивал головой, останавливался, оборачивался и смотрел в сторону колхозной конторы.

«Ну и времена! Бабы забирают власть в свои руки!»

Солнце грело по-весеннему, и в школе было не до уроков. Ученики десятого класса еще выполняли последние задания, хотя это казалось бессмысленным, — может быть, уже завтра им придется взять в руки винтовки. Они не помещались за своими старыми партами — ведь они были почти мужчинами. Хотя перед ними лежали растрепанные учебники, парни мысленно были в Керчи вместе со сражающимися там солдатами. Им казалось, что они нужнее там, на фронте, где идут кровопролитные бои.

Карим Колхозный прислал с фронта весточку своему классу.

«Ребята, приезжайте бить фрицев! Их здесь еще достаточно».

А колхоз послал своему сыну мешочек табака, пачку папиросной бумаги и письмо, под которым были подписи всей деревни. Кристинина тоже. Ее сердце переполняла гордость, что имя — Кристина Лаев — стояло под таким важным посланием.

Радость несла ей черемуха, которая росла за деревней. Единственное цветущее дерево во всей округе. Ствол у черемухи был чахлый и тонкий, но ветви — все в цветах. Кристина не хотела обламывать цветы, но одну гроздь она отнесла домой и положила сушиться в книгу — воспоминание об этой прекрасной весне, о Такмаке и об этих людях.

«Когда-нибудь все станет далеким воспоминанием, — думала девушка. — Все станет прошлым — длинная деревенская улица, Шайтанка с желтым дном, бревенчатый школьный дом, плетеные тарантасы, печальные мелодии, синеглазые поля льна и розовые поля гречихи, темные зимние вечера и цветущие небеса! Станут далеким прошлым размокшие под дождями грязные дороги, и все, что случилось на этих дорогах, и все, о чем думалось и втайне мечталось…»

Как она будет вспоминать об этом — с грустью или с облегчением? Кристина и сама не знала до той ночи, когда Таня притащила охапку дров к их крыльцу.

— Вы очень хорошая, — сказала растроганная Кристина.

— Уж какая есть, милая Кристина, — хорошие и плохие, но все мы советские люди, — сказала Лескова.

В ответ Кристина только кивнула. Когда-то Бетти Барба сказала, что щедрая красота природы сама по себе не делает еще ни одно место красивым и уютным. Люди, только люди могут сделать это. Бетти была права.

Вся деревня беспокоилась о здоровье Тильде, многие приходили навещать ее. Даже Анька пришла, принесла сухого киселя. Кристина не хотела его принимать, но Анька была такая покорная, заботливая.

— Это куплено в магазине в районном центре, — отчиталась она, и Кристина не смогла огорчить ее отказом.

По вечерам Кристина ходила к черемухе посидеть. Уже опадали белые круглые лепестки цветов, и девушку огорчало, что время цветения такое короткое. Ей вспоминалось маленькое отважное деревце, которое своим тонким стволом задержало ледоход, спасло Кристину, Марию и Арабеллу, а само погибло.