Ей вспоминалась весна на родине, мокрые луга, покосы и выгоны в буйном дурманящем цветении черемухи.

Чернозем в Такмаке давал полные колосья пшеницы, здешняя картошка буквально таяла во рту, но эта земля не знала ни синих пролесков, ни белой ветреницы, и, может быть, поэтому девушки рисовали и вышивали на своих платках и передниках фантастические цветы, цветы своих снов.

Однажды вечером мимо черемухи прошел мужчина с костылем, рыжие волосы пылали под шапкой, а взгляд зеленых глаз словно отскочил от Кристины. Кристина улыбнулась, она ждала приветствия мужчины, но он прыгал на костыле мимо нее, не говоря ни слова. Неужели Кристина так изменилась, что он не узнал ее?

— Слушайте! — воскликнула Кристина. — Мы же с вами знакомы.

— Может быть, — холодно и с превосходством ответил мужчина.

— Вы привезли нас в Такмак. Меня и других эстонцев. Вспоминаете?

— Вроде было, — невозмутимо ответил мужчина, двигаясь дальше. Кристина почувствовала себя нищенкой, в чью протянутую руку вместо хлеба положили камень. Она не разбиралась в людях, она не понимала их! Тот же самый Рыжик, который прошлым летом шел рядом с телегой, влюбленно смотрел Кристине в глаза и называл ее цветком на своем языке.

«Тчечек!» — приласкал он ее, словно забыл все другие слова. Теперь он шел мимо так, словно Кристина не заслуживала даже его приветствия. Когда девушка рассказала об этом матери, Тильде ответила:

— Ты поставь себя на его место. Ведь он молодой человек, разве ему, калеке, легко вот так стоять перед тобой или прыгать с костылем?

Об этом Кристина не подумала, — наверно, мать была права. Но эта встреча взбудоражила Кристину и заставила снова задуматься над рассуждениями Татьяны Лесковой о людях. Кристина представляла себе совершенно невозможные, страшные вещи, она думала: Анька очень противная баба, но если бы нужно было спасти Аньку из рук фашистов, сделала бы это она, Кристина?

Наверное, сделала бы. А Анька? Спасла бы она Кристину? Спасла бы.

Тильде чувствовала себя совершенно здоровой. Хотя доктор Фатыхова поначалу еще не разрешила ей работать в поле и освободила от всех тяжелых работ, Тильде ходила сажать картофель. В Тильде снова пела радость — от ветра, земли, от спокойствия и тишины вокруг. Только Кристина беспокоила ее.

— Попроси, чтобы тебя взяли на работу в детский сад, — советовала Тильде.

— Почему в детский сад? — спросила Кристина. Она очень хорошо понимала, что мама хотела этим сказать. — Ведь все идут на поля.

Все, казалось, было решено, и Тильде радовалась, что девочка такая разумная и молодец. Но вечером, когда Кристина пришла домой, мать плакала.

— Случилось что-нибудь? — испугалась она.

— Нет. Просто иногда приходят тоскливые мысли.

— Ведь мы живы и здоровы?

— Но мы потеряли все!

— У нас ведь ничего и не было! Только старое барахло в комнате!

— Ты молодая, своим трудом ты еще не нажила ни одной вещи, поэтому и не знаешь, как тяжело терять, — плакала Тильде. — Для тебя наш кухонный стол только старое барахло, а ведь я принесла его на своем горбу из магазина за несколько километров, чтобы сберечь кроны, которые содрал бы с меня извозчик.

— После войны начнем новую жизнь, — сказала Кристина.

— На развалинах? Может быть, мы вернемся обратно, а от города и следа не останется, не найдем ни своей улицы, ни своего дома.

— Тогда начнем с самого начала — с дома, с улицы, с города, — упрямо сказала Кристина; она чувствовала в себе большую решимость, а разговор с матерью взбудоражил ее. — Если каждый человек принесет один камень, то из этого уже можно построить улицу, если два — две улицы. Но ведь человек может сделать гораздо больше, чем принести пару камней!

— Ну слушай! — воскликнула обиженная Тильде. — Ведь я же не из-за себя беспокоюсь!

Тильде никогда не ждала от жизни чего-нибудь особенного для себя. Никогда не надеялась на легкую жизнь. После смерти Юри она долго и безуспешно искала работу, пока наконец не устроилась на захудалую конфетную фабрику, стоявшую на грани банкротства. И была довольна тем, что вместо денег ей платили за работу конфетами. И чтобы выручить деньги за свой труд, Тильде после работы ходила продавать конфеты, навязывала «товар» лавочникам — иначе не проживешь. Как ненавидела тогда Тильде конфеты, как она их ненавидела!

У нее были простые и ясные понятия о жизни. К политике она не имела ни малейшего отношения. Но она прошла тяжелую жизненную школу и безошибочно знала, какой стороны держаться.

В утро июньского переворота, когда делегация рабочих звала народ свергнуть власть буржуев, Тильде сразу, ни слова не говоря, сняла фартук и пошла. Это получилось само собой, хотя ни разу в жизни она об этом не раздумывала и не могла себе представить, что настанет день, когда она вот так снимет фартук и поспешит делать революцию.

Мастер и несколько работниц, которые оплакивали бывшего хозяина, однажды прижали Тильде в темном углу:

— Гадюка! Тебе что, не хватало хлеба, свободы и работы, что ты пошла к красным?

Но Тильде не испугалась.

— Да, не хватало, — сказала она и пошла дальше.

И они с изумлением смотрели вслед этой маленькой, работящей и всегда такой незаметной Тильде Лаев.

После этого разговора Кристина видела свою Родину другими глазами. Хотя девушка в жизни своей не встречала ни одного фрица, она представляла себе, как они хозяйничают на улицах, любимых ею с детства. До чего же она их ненавидела!

А в Такмаке началось лето.

В полдень, в самую жару, из района в деревню ехал возок. Лошадка помахивала хвостом, отгоняя мошкару, и дрожала искусанной кожей. Татьяна Лескова небрежно держала вожжи на коленях и смотрела ничего не понимающим, рассеянным взглядом на светлую изгибающуюся дорогу. Она возвращалась из военкомата, где ей официально сообщили, что муж ее героически погиб, выполняя специальное задание.

Когда Татьяна прочла извещение, она слабо улыбнулась и покачала головой:

— Нет, я этому не верю. Если даже придет десять сообщений о его смерти… Я этому не верю…

Но теперь она ехала домой совершенно разбитая и опустошенная, без единой мысли. В стороне стояла засохшая береза с двумя короткими ветками, которую звали «Деревом надежды». Навстречу Татьяне по шоссе храбро шагал маленький человек, босиком, в красивом цветастом сарафане, с узелочком в руках. В узелочке все богатство — фотография отца и новые туфли.

Татьяна остановила лошадь.

Девочка смотрела в землю, и Татьяне пришлось повторить вопрос.

— Ухожу.

— Так, так. Куда же?

Нелли не отвечала, она умела хранить тайны. Татьяна бросила вожжи, слезла с тележки.

— Что ж, отдохнем немножко, ты — от долгой ходьбы, я — от сидения в тележке.

Нелли послушно расправила сарафан и присела под «Дерево надежды». У нее было очень озабоченное лицо. Татьяна ничего не спрашивала, и Нелли большим пальцем ноги играла с маленьким черным муравьем, который быстро удирал.

— Смотри! — воскликнула девочка. — Муравей боится меня.

— Отдохнули, пора снова в путь, — спустя некоторое время сказала Татьяна. И встала. Нелли тоже поднялась, расправила юбчонку и глубоко вздохнула. — Хочешь, я довезу тебя на лошади? Может, так будет быстрее? — спросила Таня, и Нелли кивнула.

После этого женщина посадила ее в повозку и поправила на сиденье сено.

— Куда прикажете ехать?

— К отцу, — строго сказала Нелли.

— Ты что, совсем ушла от мамы?

— Да.

Татьяна вытерла глаза и высморкалась.

— Не плачь, — попросила она Нелли, — я тоже больше не буду.

— А почему ты плачешь? — удивилась Нелли.

— Почему? Просто я знаю, как будет горевать твоя мама, если ты уйдешь.

— Не будет.

— Поверь, Нелли, поверь, что будет.

Однако Нелли уверенно качала головой. Она дважды ходила к Латышу Клаусу, но поворачивала от двери обратно, когда тот звал ее: «Заходи, Нелли. Давай пять».

Нелли убегала.

«Чего ты хочешь от Клауса?» — спросила мама.

«Хотела ему сказать, чтобы он оставил нас в покое».

«Ты плохая девочка», — рассердилась Мария. Тогда Нелли и решила уйти, завязав все свое богатство в узелок.

— Так что, сказать лошади, чтобы она нас отвезла домой? — спросила Татьяна, помедлив.

— Скажи, — покорно разрешила Нелли тихо и печально.