Признаю себя виновным

Все, что говорил следователь, было разумно и дельно, он сочувствовал Валентине Федоровне, понимая ее горе, и, веря в целительную силу правды, ничего не смягчал. Валентина Федоровна слушала его и время от времени тихо роняла: „нет”.

— Самое стойкое заблуждение, — говорил следователь, — это уверенность близких в том, что они знают друг друга, потому что постоянно общаются. Но постоянное общение не обостряет, а притупляет внимание и зоркость. Мы стараемся сохранить неизменным дорогой нам образ близкого человека и, если он даже очевидно меняется к худшему, упрямо не хотим этого видеть. Поэтому нередко и случается, что мать не замечает, как ее сын постепенно „сползает” к той черте, за которой начинается преступление.

Валентина Федоровна слушала следователя, и больше всего ее пугал его тон, в меру доброжелательный, рассудительный, наставнический. Так говорил человек, уверенный в своей правоте, свободный от каких бы то ни было сомнений, вразумляя и не ожидая возражений. В Валентине Федоровне вспыхивали возмущение: как он смеет, этот человек, так думать об ее Вите? Кто дал ему право обвинять ее в том, что она проглядела перерождение сына?

Валентину Федоровну охватывало отчаяние, в котором захлебывались остатки сил. Она чувствовала, что сколько бы ни говорила, следователь ее не услышит, он надежно отгорожен формулой-завесой: матери заблуждаются насчет своих сыновей, они верят в них и тогда, когда верить нельзя.

Но следователь был не вправе считать убедительным доказательством слепую веру матери в невиновность своего сына, хотя нисколько не сомневался в ее искренности.

„Мать должна знать всю правду”, — подумал следователь и сказал:

— На первом же допросе ваш сын полностью признал себя виновным.

— Нет, — тихо сказала Валентина Федоровна, — что бы Виктор ни говорил, преступления он не совершал. Не мог совершить.

— Судите сами, — все так же доброжелательно и терпеливо наставлял следователь, — преступление было совершено 11 марта вечером. И, заметьте, не в вашем, а в Дзержинском районе. Ваш сын был арестован 12 марта, как только он вернулся из школы. О преступлении, совершенном в другом районе, ваш сын никоим образом знать не мог. Не мог... если в нем не участвовал. Я спросил его — это был мой первый вопрос, — знает ли он, почему его арестовали? Мог ли невиновный ответить так, как ответил ваш сын: „Знаю, за ограбление старушки на Некрасовской”? И он, в чьей невиновности вы так уверены, рассказал об ограблении с такими деталями, какие мог знать тот, кто его совершил. Виктору была дана очная ставка с потерпевшей. Их показания полностью совпадали. Вас это не убеждает?

— Нет! Такой, как мой Витя...

— Простите меня, но вы действительно не знаете своего сына. Я невольно причиняю вам боль, но будет гораздо труднее жить в сознании, что на вашего сына ошибочно возведено обвинение. Преступление, на которое он пошел, нельзя совершить случайно, оступившись или поддавшись порыву, в душевном смятении. Оно обдуманно и цинично. Конечно, вам трудно поверить моим выводам, поверьте фактам. Старая, больная женщина, Кольцова Ирина Егоровна, пришла на почту за пенсией. Виктор видел, как получала Ирина Егоровна деньги и положила их в сумочку.

— И вы хотите сказать... — успела выговорить Валентина Федоровна, но ее перебил следователь:

— Я рад был бы вас не огорчать, но куда деться от фактов? Установлено: Кольцова вышла из почты, а следом за ней — Виктор. Она зашла в магазин. Виктор остался ждать ее у выхода. Хотя Ирина Егоровна и мало что купила, но час вечерний, надо в очереди выстоять; пришлось Виктору ждать довольно долго, было у него время одуматься, ужаснуться тому, что затеял, и стремглав бежать прочь. А он ждал. Когда Ирина Егоровна, выйдя из магазина, засеменила к дому, Виктор поплелся за ней. Он нагнал ее, одним ударом свалил с ног, вырвал сумку и убежал.

Помолчав немного, следователь сказал:

— Поверьте мне, виновность вашего сына доказана не только его признанием, как бы оно ни было убедительно. Не будь его признания, это ничего бы не изменило. У нас есть другие бесспорные доказательства его виновности.

Следователь не вводил Валентину Федоровну в заблуждение. Он не считал себя вправе нарушать следственную тайну. Доказательства были добыты.

Преступник, напавший на Ирину Егоровну, уронил на лестнице книгу „Железная пята” Джека Лондона. Спохватился, когда возвращаться за ней было уже нельзя. Книга библиотечная. Установить, что Виктор Сергачев последним взял ее, было нетрудно. Улика прямая и грозная, но не единственная. Свидетельница Косякова, дворник дома, видела, как из подъезда за несколько минут до того, как ей стало известно о нападении, вышел парень с сумкой в руках. Видела она его со спины, опознать не сможет. Но она запомнила, что на парне было серое пальто с кушаком. Когда задержали Виктора Сергачева, на нем было серое пальто с кушаком.

Валентина Федоровна ушла от следователя, по-прежнему уверенная в невиновности Виктора. Не мог он совершить то, в чем его обвиняют. Но как он узнал о нападении? От кого он узнал, как оно произошло? Тут следователь прав: только преступник это мог знать. И билась беспомощная мысль матери над вопросом, на который не было ответа. И все же, бывало, мелькнет нечто вроде догадки, далее не догадки, а чего-то куда менее определенного и четкого, этакий тающий проблеск, но Валентина Федоровна гнала его от себя, хотя в нем, возможно, было спасение Вити.

Вскоре следствие было закончено. Теперь суду предстояло решить дело Виктора Сергачева.

Защитник Виктора Сергачева все откладывал свидание с ним, он чувствовал, что не готов к встрече. Что-то очень важное им еще не выяснено. Нет, это не было вопросом, виновен ли Виктор. Чем внимательнее адвокат вчитывался и вдумывался в показания Виктора и свидетелей, тем больше укреплялась в нем уверенность в невиновности юноши, настойчиво признающегося в совершении преступления.

Есть такие уголовные дела, где нравственный облик подозреваемого — самое убедительное, поистине неопровержимое доказательство невиновности.

Двадцать девять соучеников Виктора написали прокурору, а затем и суду, их письму нельзя было не верить. Юноши и девушки с цепкой памятью, взволнованные, заботящиеся о том, чтобы правда, которую они знают, дошла и до тех, от которых зависит судьба их товарища, писали умно и задушевно, почему они не допускают и мысли, что Виктор может совершить то, в чем его обвиняют. „Чтобы ограбить человека, — писали они, — грабитель должен быть жадным к деньгам или к тем возможностям, что даются деньгами. В Викторе Сергачеве нет и соринки жадности, она бы не укрылась от нас: ведь мы с ним вместе от первого до десятого класса. Где мы с ним только ни бывали, и в походах, и на полевых работах, и в спортивных лагерях. Кто жаден — тот жаден, этого не спрячешь. Виктор никогда о деньгах и не думает. Вечеринок не любит, в кафе не ходит, нисколько не пижонит, он ничего и не коллекционирует. Как же может его вдруг так потянуть к деньгам, чтобы пойти на самую большую и гнусную подлость?’’

Следователь допросил обоих классных наставников Виктора. Один вел его первые четыре года, второй — вот уже шестой год. Оба они знали, что Виктор признал себя виновным. Один из них присутствовал при допросах Виктора. Оба понимали, что, хорошо отзываясь о Викторе, признавшемся в преступлении, они ставят под сомнение свое умение распознавать сущность ребят, чьи характеры они должны формировать. И оба они были едино душны: в Викторе крепкое нравственное начало, он добр, отзывчив, нетерпим к фальши и злу, готов всегда заступиться за слабого.

Письмо соучеников Виктора — это и был тот порог, о который все еще спотыкался защитник. Если Виктор не виноват, значит, он приписывает себе преступление, совершенное другим. Зачем? Почему Виктор вместо сострадания к потерпевшей выгораживает негодяя? Что может заставить честного, доброго юношу так поступать?

Когда соученики Виктора попросили защитника встретиться с ними, он охотно согласился: может быть, кое-что и прояснится. Вместо трех-четырех человек, как предполагал защитник, пришел почти весь класс. Что ж, тем лучше.