— Сделаем так, — сказал им адвокат, — кабинеты у нас маленькие, поэтому подождите до семи часов, работа в консультации кончится, и мы с вами останемся здесь, в приемной, и потолкуем.

Защитник просил ребят не обижаться. Дело слишком серьезное, чтобы он мог довериться их впечатлениям, поэтому хорошо было бы, чтобы они говорили только о фактах. Возможно больше фактов. И больших и самых малых, они-то и могут оказаться наиболее важными. Пусть рассказывают не только о хорошем, но и о худом, если оно было. Он считает себя обязанным им напомнить, что Виктор признал себя виновным.

— Не верю! Не мог он ограбить, — первой откликнулась Оля Доможирова.

А за ней второй, третий и все остальные школьники повторили: „Не верим!”

На них, юнцов неискушенных, каким неоспоримым доказательством виновности должно было навалиться „Виктор сознался в преступлении!” И все же ни один из них не усомнился.

Ни один из них не поколебался в уверенности в невиновности товарища. „Не верю” прозвучало как присяга дружбе и верности. Но все это нисколько не помогало в поисках ответа: зачем Виктор взял на себя чужую вину?

В конце беседы приоткрылось что-то новое для защитника. Он напомнил им, что в их письме есть и такие строчки: „Если бы Виктору нужны были деньги для спасения брата, он все равно не мог бы ограбить старую женщину”, и спросил, случайно ли они упомянули брата, а не мать или отца.

— Первое, что пришло на ум, то и написали, — ответил Женя Сутилов, он, в основном, и составлял письмо.

— Нет, не совсем случайно, — поправила его Майя Гринберг, — это я подсказала насчет брата.

Майя жила в одном доме с Сергачевыми и чаще других соучеников заходила к Виктору. Она больше всех в классе знала о его семье. Подсказывая о брате, она это сделала почти безотчетно и только сейчас стала понимать оставшийся для нее самой потаенным смысл ее подсказки. „Старший брат Виктора, Николай, — сказала она, — странный, непонятный человек. Никогда не знаешь, какой он будет через пять минут. Только что был приятельски настроен и вдруг, безо всяких причин, набросится, оскорбит, огорчит. Иногда такое натворит, что слово себе давала, ноги моей у них не будет. А больше всего меня удивлял Виктор: он никогда не одергивал брата. Был такой случай: я сказала Виктору, что не выношу его брата, а он как-то очень смущенно попросил меня: „Не сердись на него, поверь мне, во всем плохом, что делает Коля, виноват я”.

Были, значит, какие-то особые отношения между обоими братьями, было нечто такое, что толкало Витю винить себя в том, что сделал Николай.

Но почему возникла у защитника уверенность, что Виктор не виноват в нападении на Ирину Егоровну?

Дело Сергачева вел опытный и добросовестный следователь. Он, конечно же, знал, что Сколько бы обвиняемый ни признавался в преступлении, его признания не устанавливают его виновности, если она не подтверждена иными объективными доказательствами. И все же иногда бывает трудно заставить себя усомниться в виновности обвиняемого, если он, судя по первому впечатлению, так чистосердечно кается и если его признание подтверждается столь, на первый взгляд, крепкими уликами.

Пожалуй, самое парадоксальное в расследовании преступления заключается в том, что именно оно, это признание, которому следователь придал такое решающее значение, больше всего убеждало в невиновности Виктора.

Приступая к первому допросу Виктора Сергачева, следователь знал, что преступник обронил книгу. Книга и навела на след преступника. О ней следователь молчал, и это было разумно, пока Сергачев не закончил признаний. Теперь уже можно было спросить:

— Что у вас было в руках, когда вы шли по пятам Кольцовой и напали на нее?

— Ничего не было! — к удивлению следователя ответил Сергачев.

— Какая книга была у вас с собой?

— Никакой не было, — сказал Сергачев, явно не понимая, почему его спрашивают о какой-то книге.

Если бы Сергачев совершил нападение на Кольцову, то после вопроса следователя он не мог не понять, что книга „Железная пята” найдена, значит, отпираться бессмысленно. Да и зачем, если он признает свою вину? Ответить „никакой книги у меня с собой не было” Виктор мог только в одном-единственном случае: если он не знал, что в руках преступника, напавшего на Кольцову, была книга „Железная пята”.

Следствию Не удалось найти сумку Ирины Егоровны. Куда дел ее преступник? Виктор Сергачев показал, что бросил сумку в урну на улице Маяковского. На месте, указанном Виктором, сумки не обнаружили. Никто не спорит, это еще не опровергает его признание. Но показание Виктора о месте, где была выброшена сумка, приводит, как и история с книгой, к выводу, что тот, кто признал себя виновным, не знает, как в действительности совершено было преступление. Виктор показал: после нападения на Кольцову он по Некрасовской пошел направо, к улице Маяковского, где и выбросил сумку. Но дворник Косякова показала, что отчетливо помнит: парень в сером пальто с кушаком, державший в руках сумку, пошел не направо, а налево, он шел не к улице Маяковского, а в противоположную сторону, к улице Восстания. Виктору не было никакого резона говорить неправду о том, в какую сторону он шел. Это никак не облегчало и не отягощало его положения. Если показывал неверно, то этому могло быть только одно и никакое иное объяснение: Виктор не знал, какой дорогой уходил настоящий преступник.

Деньги у Ирины Егоровны были отобраны примерно часов в шесть вечера. Остаток дня Виктор провел дома. Утром следующего дня он ушел в школу и был задержан по возвращении из нее. Денег у него не обнаружили. Где они? Не напрягая воображения, Виктор ответил: „Израсходовал на личные нужды”. Его не спросили, когда успел израсходовать, на какие нужды, а Виктор ничего об этом не сказал, потому что не знал, что стало с деньгами, не им отобранными.

Может быть, эти обстоятельства и не опровергали бы полностью обвинения, если бы те улики, которые следователь счел решающими, не оказались гораздо уязвимее, чем это казалось.

В библиотеке абонировался Виктор, но разве это означало, что книги он брал только для себя и только он один из всей семьи их читал. Достаточно было задать несколько само собой напрашивающихся вопросов родителям Виктора (Николай ни разу и не допрашивался), как выяснилось: Виктор брал книги и для себя, и для Николая; хотя тот и старше Виктора почти-на три года, братья читали одни и те же книги; уходя из дома, Николай частенько прихватывал с собой книгу — почитать в трамвае или автобусе.

„Железную пяту” мог уронить на лестнице Виктор. Конечно, мог. Но уронить ее мог и Николай. Кто же из них уронил ее?

Серое пальто с кушаком. „Мы купили обоим сыновьям серые пальто”. — „С кушаком?” — „С кушаком”. Так показала Валентина Федоровна на суде, а до суда рассказывала об этом защитнику, отвечая на его вопросы. Так она ответила бы и следователю, спроси он ее о пальто. И тогда, очевидно, следователь придал бы большее значение показаниям Косяковой о том, что грабитель был выше ростом, чем Виктор. Из двух братьев Николай был выше. Защитник считал, что теперь он знает, чье преступление Виктор приписывает себе, но зачем он это делает — тут не все было ясно. Виктору еще не исполнилось и семнадцати лет, а Николаю шел двадцатый; возможно, братья и порешили, что с несовершеннолетнего спрос будет меньше. Но лежащее на поверхности объяснение — чаще всего ошибочное. Подлинное можно было найти только с помощью Валентины Федоровны и Олега Петровича. Но как решиться просить их о помощи? Как отважиться сказать им: „Я буду защищать вашего младшего сына, но постараюсь доказать, что виноват старший. Я постараюсь избавить вас от нынешнего горя, чтобы обрушить новое”. А не сказать нельзя. Как бы ни были справедливы требования, чтобы наказание нес только тот, кто виноват, Валентина Федоровна и Олег Петрович были поставлены перед мучительным выбором.

Выбор оказался еще более тяжким, чем предполагал защитник. За день до того, как состоялось наконец-то его свидание с Виктором, к нему вновь пришли Валентина Федоровна и Олег Петрович. Теперь уже не было смысла оттягивать неприятный разговор, и он сказал: