— Я уверен в невиновности вашего младшего сына. Я знаю, чье преступление он взял на себя. Однако без вашей помощи...

— Я думал, — резко прервал его Олег Петрович, — что адвокаты тоньше разбираются в человеческих переживаниях. Мы надеялись, что вы, защищая Витю, не станете нас принуждать назвать... — Олег Петрович замолчал.

— Вам не в чем упрекать себя, — сказал адвокат, — о Николае ведь я узнал без вашей помощи. Я не могу понять, что заставило Виктора признать себя виновным, а не зная этого, если я и назову Николая, то и Виктору не помогу. Об отношениях между братьями я могу узнать только от вас, поэтому я вас невольно мучаю.

Помолчав немного, Олег Петрович наконец решился:

— Хорошо, скажу! Витя перед Колей ни в чем не виноват, а вот о себе я этого сказать не могу. Так виноват, что...

— Олег! — взмолилась Валентина, Федоровна.

— Конечно, это не только моя вина, — сказал Олег Петрович, — многое сделал и случай, который может выкинуть только жизнь. Но в основном виноват я. Оказывается, чтобы изуродовать сердце ребенка, не надо быть негодяем, достаточно быть „всего лишь” невнимательным.

Оглядываюсь назад — и оторопь берет: каких только ошибок я не нагромоздил, как умудрился не видеть того, чего нельзя было не видеть. Коля — мой сын от первого брака. Его мать уехала с новым мужем из Ленинграда, когда Коле был год с небольшим. Легко, без борьбы она оставила его мне. Может быть, потому, что знала, с какой охотой и любовью будет моя мать пестовать внука. Вскоре мы встретились с Валентиной Федоровной. Поверьте, я не преувеличиваю, она, не став еще моей женой, стала матерью для Коли. Моя мама и Валя, как бы возмещая малышу то, чего ему недодала Ольга, наперебой ласкали и нежили его.

Перед рождением Вити мы почему-то не придали значения, что для Коли в "его неполных три года появление в семье неизвестно откуда взявшегося крикуна, которого ему упорно навязывают как брата, может оказаться событием не только чрезвычайным и малопонятным, но обидным и огорчительным. В самом деле, появился какой-то человечек и сразу же занял у мамы и папы то место, которое принадлежало ему, Коле. Занял в самом точном и прямом смысле этого слова: Колину кроватку перенесли к бабушке, а в комнате мамы и папы стал жить их новый сын. С его появлением Колю сразу же обступило великое множество запретов, которых вчера еще не было: „не входи”, „не бегай”, „не шуми”, „не тронь” — бесконечные „нельзя”. Он перестал себя чувствовать единственным. Детская ревность? В сотнях семей такое случается, есть ли основания тревожиться? Исцелить это нетрудно: дети уравниваются в заботе и внимании, тогда старший и считает себя старшим, и опекает младшего. Но Витя родился хилым, и ему приходилось отдавать столько сил и времени, что Колю поневоле обделяли вниманием. А мы упорно не видели, не хотели видеть, что у Коли все чаще возникало чувство: из-за этого Витьки плохо мне теперь. Кому, как не мне, следовало, как бы играя, но постепенно внушать Коле: „Мы с тобой — мужчины, народ крепкий, будем вместе с тобой заботиться о малыше”, и от ущемленности не осталось бы и следа. А ничего такого я не сделал. Разве только иногда вел назидательные беседы и укорял Колю. Конечно, ничего, кроме вреда, это не приносило. Но разве я виноват только в этом? Коле шел десятый год, когда по рекомендации врача Валентина Федоровна должна была отвезти Витю на все лето в Евпаторию. Мы и так и сяк рядили, нельзя ли взять с собой и Колю. Но с деньгами туго, а главное, боялись, что не справится Валентина Федоровна с двумя. Коля к тому времени стал неслухом. Словом, обо всем подумали, кроме того, как это отразится на Коле. Вот и оставили его со мной и бабушкой! Витя поехал к морю, а когда вернулся, то Коля его избил — со злобой, жестоко.

Я поздно, очень поздно понял: Коля бил не из зависти, а из неясного ему самому чувства попранной, как ему казалось, справедливости, он, очевидно, тогда и пришел к мысли, которую потом не раз высказывал Вите: „Это из-за тебя я стал пасынком”.

Если бы я тогда все же верно понял Колю и терпеливо и ласково рассказал бы ему, как жалели, что не взяли его к морю, объяснил, почему так произошло, возможно, он бы понял меня и не почувствовал бы себя пасынком. Но я, изволите видеть, боялся касаться больного места, я верил, что Коле и так откроется правда, он не может не чувствовать нашей к нему любви. А ведь правда не открывается, ее добывают, и не сами дети, а с нашей помощью. О том, чтобы помочь Коле, я не додумался. На первых порах, смутно ощущая некую вину перед ним, я был мягок к нему. А в Колю словно бес вселился. Он вел себя все хуже, словно хотел этим сказать: „Напрасно умасливаешь, я знаю тебе цену”. Было похоже на то, что он ждал, когда я сорвусь. И в конце концов я срывался. Валентина Федоровна делала все, что могла, чтобы Коля смягчился. И кто знает, возможно, все у нас с Колей бы наладилось, если бы не тот случай, о котором я вам упомянул. Летом следующего года после Витиной поездки к морю жили мы за городом на берегу реки. Хозяин дачи разрешил пользоваться его лодкой. В тот день Валентина Федоровна уехала в город. Я дописывал статью, а Коля с Витей чем-то занимались на берегу. Вдруг я услышал, что они зовут на помощь. На середине реки тонули оба моих сына. Они отвязали лодку, отплыли, затеяли возню, а возможно драку, и лодка перевернулась. Я бросился в воду, доплыл, Витя был ближе ко мне и уже захлебывался, я подхватил его и скорее потащил к берегу. А самого дрожь бьет, продержится ли Коля? Отплыл я совсем немного, пловец я плохой, как Коля закричит: „Папа, папа”. Он кричал в таком отчаянии, что я, очевидно, плохо сознавая, что делаю, отпустил Витю, чтобы скорее доплыть до Коли. Но Витя наглотался воды и сразу же пошел ко дну. Я успел его вытащить. Коля вскрикнул еще раз: „папа”, и ушел под воду. Не знаю, правду говоря, не знаю, как бы поступил, на что решился, но сосед по даче уже подплыл к Коле и сумел его дотянуть до берега. Колю пришлось откачивать, делать искусственное дыхание, минут через пятнадцать он ожил и узнал, что спас его не я, а сосед.

Нельзя было не верить Олегу Петровичу, конечно, он не выбирал, кого из сыновей спасти, а кому дать погибнуть. И все же он виноват перед старшим сыном. Нет, не тем, что спасал именно Витю. Коля в то мгновение, которое им переживалось как последнее в его жизни, а таким оно и могло статься, увидел: отец плывет не к нему, а от него, чтобы спасти Витю. Как мог Олег Петрович не понять, что в сознании Коли неизбежно и невытравимо сохранилось: отец сделал выбор! А Олег Петрович в заботливом самосбережении решил, что все случившееся на реке для Коли — всего лишь приключение со счастливым концом. Спасен, и отлично! А как и кто спас — решил отец — меньше всего волнует Колю. У десятилетнего мальчика чувства и впечатления возникают легко, это верно, но нелепо думать, что они так же легко и бесследно исчезают. А Олег Петрович додумался до этого только в тот день, когда уже двенадцатилетний Коля в ответ на какое-то резкое замечание сказал, не скрывая ни издевки, ни озлобления: „Заботишься? Воспитываешь? Утонул бы я тогда, не было бы у тебя забот”.

У Коли натура своеобразная. Такие, как он, не только не стремятся изжить боль и обиды, они не хотят избавиться от них, растравляют их, они получают какое-то болезненное удовлетворение, отыскав возможность сказать себе: „Вот еще одна несправедливость, обрушенная на меня”. Недаром Наталья Сергеевна, классный воспитатель Коли, когда он учился в девятом классе, сказала Валентине Федоровне: „Он у вас из породы „самоедов”.

Странными были отношения между братьями. В том же разговоре с Валентиной Федоровной классный воспитатель дивилась тому, что услышала от Коли в редкую для него минуту откровенности: „Я и сам себя не понимаю, Витя мне столько горя принес, мне бы его ненавидеть, иногда и ненавижу, а горло перегрызу тому, кто пальцем его тронет”.

Чем хуже вел себя Коля — а он школу бросил, на заводе от работы отлынивал, соседского мальчишку беспричинно в кровь избил, — тем глубже чувствовал Витя свою вину перед ним. Коля верил, что Витя отобрал у него любовь родителей, и так убежденно и искусно подтасовывал и факты, и выводы (не замечая, что подтасовывает), что внушил Вите: „Из-за тебя у меня жизнь разлаживается”. Все здраво взвесив, Витя, очевидно, мог бы найти возражения, но он их не искал.