ГЛАВА ПЯТАЯ

В бригаду Муромцева прибыло пополнение — скрипнула дверь бытовки, послышался звонкий девичий голосок:

— Здравствуйте!

Женька за всех ответила:

— Привет! Кто такая?

— Мобилизованная! — гордо произнесла Юля Галкина. — У нас половину учебного комбината мобилизовали на штурм пускового корпуса. Я попросилась к кровельщикам.

— Ты же учишься на машиниста башенного крана, — удивленно сказал Точкин.

— Ну и что? Кто призывал овладевать несколькими специальностями?

— Овладевать постепенно, а ты сразу на тридцатиметровую высоту в морозное пекло.

— Это уже мое дело, — отрезала Юля.

Вошел Муромцев, понял, что новое пополнение приняли неласково, и распорядился:

— Женя, отведи ее на склад к тете Маше, помоги экипироваться. — Затем отозвал в сторону Точкина, объяснил: — Знаю, о чем думаешь: Колю, брата, не пустил, а девчонку взял. Не брал. Категорически. Она нашла Лешу, охмурила его, и тот предложил зачислить в бригаду. Надо поручить Гене опекунство над ней. Вот морока! — Затем объявил всем: — Через час на крышу начнут подавать асфальт.

Вскоре после ухода Женьки и Юли в бытовку ворвался Ваня Щедров, увел Бориса в коридор, объявил:

— Юля с ума сошла! Заладила одно: мое место там, где труднее. Мара всех девчат сделала ненормальными. Отговорили? — с надеждой спросил Щедров.

— Не удалось. И тебе не удастся. Единственное, что обещаем, — охранять ее на крыше, как охраняли в вагоне…

Работа кровельщиков зависела не только от наличия материалов, но и от температуры воздуха, ветра, снегопада. Сегодня внизу минус двадцать девять, а наверху минус тридцать два. Значит, прежде чем принять асфальт, надо прогреть плиты, иначе асфальт не соединится с железобетонной основой. Прогревали паяльными лампами, асфальт разбрасывали лопатами, затирали, укатывали катком.

Мара, Женька и еще двое кровельщиков ползали по плитам с паяльными лампами. У Юли эта лампа почему-то все время гасла. Гена терпеливо объяснял девушке, в каком режиме устанавливать горелку, как защищать пламя от ветра.

Десять плит уже разогреты, а асфальта нет, через четверть часа они остынут, придется вновь обдавать огнем. Гена подсказал: плиты надо укрыть, дольше будут держать тепло. Легко сказать — укрыть, а чем? Ветров вспомнил, что в кладовке общежития десятки списанных матрасов, не знают, как избавиться от них. Муромцев подхватил инициативу, обратился к Точкину:

— Борис, сможешь раздобыть?

— Попробую.

— Перехватывай любой транспорт, доставай любым способом, кроме разбоя.

Хорошо, что Точкин встретился с Лешей, доложил о «командировке», тот, не дослушав, втиснул Бориса в свой газик, приказал:

— Скачи! И действуй не от имени бригадира, а от моего…

Через полчаса матрацы были подняты на крышу, прогретые плиты укрыты, можно принимать асфальт.

Первая бадья с раствором зависла над крышей. Бригадир, сигналя варежкой, подвел ее к обозначенной площадке, с силой дернул за трос — и из разинутой пасти повалила черная дымящаяся масса. Кровельщики сноровисто орудовали лопатами, сам бригадир вместе со всеми выравнивал, затирал, укатывал. Наверно, все видели, как медленно асфальтируются улицы, дороги даже с применением совершенных машин, а здесь все делалось вручную, да еще на наклонной плоскости, на большой высоте…

Если бы сибирский ветер знал, сколько проклятий послано в его адрес кровельщиками, наверно, усовестился бы, остепенился. До полудня еще как-то можно было терпеть, а потом ветер вновь начал шуровать по крыше, гонять удушливый дым от смолистого месива, паяльных ламп, чьих-то подпаленных валенок. Но люди, казалось, ничего не замечали, работали не разгибаясь. Особенно тяжело было асфальтировать карнизы и самую высокую точку корпуса — фонарь. Здесь кроме умения, опыта должны быть бесстрашие, физическая сила и спокойствие.

Одно время бригадир побаивался за Мару Сахаркевич. Уж очень ей хотелось всегда быть там, где тяжелее, опаснее, рискованнее. Но вот новая забота — Юля Галкина. Ей все мешало: длинный полушубок, тяжелые неуклюжие сапоги, стеганые ватные брюки, жесткие, как кровельное железо, брезентовые рукавицы, сползающая на лоб шапка-ушанка, но она рада и этой нескладной одежде, и непослушной паяльной лампе. Главное — она на верхотуре, выше, чем кабина машиниста башенного крана, лицо румяное, красивое, улыбающееся, обрамленное белым мехом инея от горячего дыхания, — было похоже на новогоднюю открытку. Только одеяние портило праздничный вид.

Иван Муромцев чувствовал: все человеческие ресурсы выработаны, хотя кровельщики и не показывают виду. Да и рабочий день кончился. Он подал сигнал: отбой, собрать и закрепить инструмент в положенных местах, чтобы сумасбродный ветер не сбросил что-нибудь. Около спуска по лестнице кипела обидой Юля, не хотела, чтобы Гена подстраховывал ее.

— Я не по такой крутой поднималась и спускалась из кабины башенного крана, а тут наклонная, деревянная, с широкими ступенями…

— …скрипучая, раскачивающаяся, — продолжил Гена.

— Ваши девчонки самостоятельно сошли, и я спущусь, — бунтовала Юля, но бунтовала недолго. После первых же ступеней поняла: без посторонней помощи не обойтись. От усталости ноги словно онемели, не сгибались в коленях, теперь она сама ухватилась за руку провожатого.

Внизу их поджидал Ваня Щедров. Юля ступила на землю, но руку Ветрова не отпустила, будто их все еще раскачивало. Гена с минуту выждал, потом сдал свою спутницу на попечение Щедрова, а сам припустил бегом: он надеялся застать Мару в бытовке, проводить до троллейбуса.

— Чего он тебя за руку держал? — с обидой спросил Ваня.

— Наоборот, я его.

— Это еще что за новости?

— Поработай день на согнутых ногах да спустись по этой лестнице — поймешь.

— Он, и когда сошли, держал.

— Ваня, я просила: не ходи за мной, не ревнуй к каждому столбу.

— Мне этот баскетболист еще тогда в вагоне не понравился.

— Врешь, ты дружил с ним.

Замолчали, обиделись друг на друга. Но Юля была отходчивой, она остановилась, придержала Щедрова, указала на пусковой корпус, воскликнула:

— Какая красотища! В море огней прожекторов поднялось из земли не заводское сооружение, а огромный сказочный замок, дворец, чудо-город. И все нашими руками. Мы все можем, нам все под силу, мы даже сибирское небо согрели, вон оно какое румяное, праздничное, сияющее.

— Это не сияние, а бесхозяйственность, перерасход электроэнергии.

— Зануда ты, Ваня! — Девушка выдернула руку из-под локтя спутника.

Строительный материал поступал густо, но беспланово, а диспетчерский отдел треста, наделенный Магидовым высокими правами, заботился только об одном: быстрее разгрузить автотранспорт и как можно больше заполучить оборудования.

Прекратились высокопарные разговоры об автоматизированной системе управления, о месячных, недельных, суточных графиках. Бери, что дают, потом разберемся. Пусковой корпус превратился в гигантский склад железобетонных конструкций, металла, кирпича, всевозможного оборудования.

И как своеобразный апофеоз неразберихи кричала газета «Молния»:

«Кровельщики — отставание на пятнадцать дней.

Монтажники стеновых панелей — отставание на тринадцать дней».

По-своему реагировал на сигналы «Молнии» сибирский ветрюга. Он наигрался вволюшку где-то в отрогах Саянского хребта, скатился вниз и завизжал, загудел в свои разноголосые трубы, приволок за собой густые космы снега. И все скрылось во мгле.

Бригадир монтажников Чупрунов напряженно смотрел вверх, конец стрелы едва просматривался, панель раскачивало ветром, как лист фанеры. Стропальщик нервничал: одно неверное движение стрелы крана — и панель ударится о колонну, разломится на куски, сметет все на своем пути, в том числе и монтажников.

Чупрунову и Калминшу деревянными рычагами удалось притормозить, задержать качку панели между двумя опорами там, где она и должна осесть. Началась установка панели на монтажные столики опор, закрепление тяжами. Но то, что делалось за несколько минут, сейчас заняло больше часа.

Монтажники не заметили, что за ними наблюдал начальник стройуправления, и, когда плита была навешена, Иванчишин подал команду прекратить работу.

— Решили посадить меня в тюрьму? — по возможности спокойно спросил Иванчишин.