— В медпункт!

И сама вызвалась страховать его на лестнице. Гена сопротивлялся, но Юля была непреклонна…

Около проходной уже стояла санитарная автомашина. Юля подбежала к врачу:

— Вы за Ветровым?

— Да.

— Гена, сюда! — позвала она. И опять врачу: — Ожог руки битумом. Я перевязала платком — другого материала не было. Куда направите?

— Во вторую городскую больницу.

Юля, обессилев, притулилась у двери проходной. Вышла вахтерша, сочувственно спросила:

— Муж?

Юля в отчаянии кивнула головой. Потом испуганно оглянулась: не видел ли ее кто-нибудь из своих? Так и есть, Ваня Щедров. Он стоял почти рядом, слышал вопрос вахтерши, видел кивок Юли и онемел. А придя в себя, начал заикаться:

— Т-ты ч-что, т-ты ч-что?..

Юля, не ответив, пошла прочь. Он нагнал ее, грубо схватил за руку:

— П-позоришь меня, позоришь! Все ребята знают, что ты моя невеста.

— Но никто не ведает, что ты мой жених.

Юля остановила такси, быстро захлопнула дверцу автомашины перед носом Ивана.

Мара и Борис спускались с крыши последними. Девушка страдала. Не хватало только того, чтобы она стала виновницей чрезвычайного происшествия. Надо же было Генке сунуться наперерез бадье с битумом, да еще крикнуть: «Мара, в сторону!» Все это видели, слышали.

— Боря, ты мудрый, посоветуй, что мне делать?

— Выполнять инструкцию по технике безопасности.

— Казнишь?

— Напоминаю.

Мара не могла заснуть. Она ненавидела Точкина, ненавидела, кажется, еще с того дня, когда он отказался подписаться под обращением. А сегодня окончательно разоблачил себя. Его устраивало все плохое: отставание кровельщиков, жестокие морозы, штормы, дурацкий, рискованный прыжок Генки. А она с комплиментами: мудрый, посоветуй, что делать. Холодный, расчетливый, чужой человек!.. Испугалась набежавших мыслей, прикрикнула на себя: остановись, безумная! Борю уважают ребята, бригадир доверяет ему и Гене самые ответственные участки работы. А тобой руководит злость, да, да, злость! Ты обиделась, что даже при явном намеке на усталость Боря не догадался проводить тебя до дома, что он не расшаркивается перед тобой, как Вараксин, что он действительно рассудительнее тебя…

Мара всхлипнула, натянула одеяло на голову, чтобы мама не услышала. Но было уже поздно: теплая мамина рука легла на лоб дочери. Этот жест был знаком Маре с детства, когда мама по нескольку раз на день прикладывала руку к ее лбу, проверяла, нет ли температуры. И еще, когда Марианна тревожно ворочалась, долго не засыпала. Да, ее маленькую всегда звали полным именем — Марианна, а сейчас она даже в официальных документах проходит Марой.

Для Гелены Сахаркевич дочь навсегда осталась маленькой, но сейчас она не стала рассказывать ей сказки, а посоветовала:

— Поплачь, Марианна, вслух, не таясь, сразу легче будет. Это я по себе знаю.

И Мара заплакала, как тогда, после известия о смерти отца, Вацлава Сахаркевича, геолога, погибшего в тундре, на арктическом побережье. Мать сидела на кровати, молчала, не утешала, а когда дочь стала успокаиваться, сказала:

— Ты очень устала, Марианна. Последнее время почти без выходных. Да на высоте, на ветру, на морозе. Не всякий выдержит. Я понимаю: и ударная, и комсомольская, а государственного значения, но и к людям надо относиться бережно, по-государственному. А тут хрупких девчушек — на крышу. Я когда еду мимо ваших корпусов, взгляну наверх, сразу от страха ладони потными становятся. И чего ты выбрала себе такую профессию?

— Разве я хрупкая?

— Конечно. Высокая, тоненькая, как былиночка… До чего же образен наш русский язык, сколько вот таких метких сравнений, которые всю жизнь будут казаться свежими!.. Ну, спи, былиночка, уже поздно.

— Еще немножко, мама, мне с тобой так хорошо. И то, что вот ты, полька, говоришь «наш русский язык», и то, что преподаешь русскую литературу, тоже хорошо. Со временем этот язык, наверно, будет языком языков, весь мир будет понимать его.

— Ну так чего ж ты плакала? — спросила Гелена Ивановна, поняв, что дочь немножко пришла в себя.

— Сама не знаю. Наверное, все еще маленькая.

— А может, потому, что большая?

Мара, видно, не поняла намека матери, начала горячо:

— У нас кровельщиком работает один парень, Боря Точкин. Работает и учится в вечернем университете марксизма-ленинизма. Сначала я думала, что это блажь, есть же строительные техникумы, институты, а теперь, кажется, начинаю кое в чем разбираться. Помнишь, я тебе зачитывала обращение молодых рабочих о встречном плане, ты еще поправила некоторые фразы. Помнишь?

— Конечно.

— А самого главного там, оказывается, и не было: экономического расчета. И вообще, у Бори какое-то обостренное политическое чутье, которого мне так не хватает. Ребята до сих пор зовут его комиссаром, идут за советами, избрали партгрупоргом.

— Постой, я чего-то не улавливаю: какой комиссар?

— Он был комиссаром эшелона демобилизованных пограничников, это уже давно, но ребята до сих пор продолжают так величать его.

— Знаешь пословицу, Марианна: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Привела бы и показала своего комиссара.

— Что ты, мама, он очень занят. И потом… мы не так близко знакомы.

— Есть веская причина: у тебя через полмесяца день рождения.

— Ой, мамочка! Какая же ты умная, какая ты добрая, какая ты…

Гелена Ивановна вновь положила свою ладонь на лоб Марианны, и та, как в детстве, тут же заснула, не закончив фразы.

Гене не дали опомниться, облачили в больничную одежду и уложили в постель. Он настойчиво доказывал, что ему всего-навсего надо чем-нибудь смазать и забинтовать руку, что он не может задерживаться здесь по пустякам в разгар завершающейся работы на пусковом объекте. Его не разубеждали, с ним просто не разговаривали. Вошедший врач тоже молча осматривал его руку, потом распорядился:

— В операционную!

В операционной ему сделали укол. Вошел тот же доктор в белой шапочке, с марлевой повязкой на лице, в резиновых перчатках. Гена смерил его взглядом и привычно определил: «Метр девяносто пять, подошел бы центровым баскетбольной команды». У Ветрова наступило спокойное, даже безмятежное состояние. Он видел, как хирург взял его больную кисть руки, начал легонько ощупывать, но в одном месте его пальцы будто превратились в стальные когти, вонзились в ладонь. Ветров невольно вздрогнул, спросил:

— Доктор, что вы собираетесь со мной делать?

— Ничего плохого. Еще укол! — дал он команду…

Гена проснулся и не мог понять, вечер это или глубокая ночь. В окне кромешная тьма, в коридоре тишина. Теперь уже не только кисть, а вся рука будто окаменела, но боли не было. Вошла сестра, включила свет, спросила:

— Больной, как вы себя чувствуете?

Ветрову было неприятно это обращение — больной, но, видимо, уж так положено: раз попал в больницу, значит, больной. Сестра протянула термометр.

— Сколько же я проспал?

— Двенадцать часов. Кстати, ваши часы в тумбочке, я их завела.

«Двенадцать часов, — повторил про себя Ветров. — Вот это оторвал, за весь месяц». Ощупал руку — на кисти пухлая повязка, будто боксерская перчатка. У баскетболистов такие травмы считались пустяковыми, другое дело сломать руку. Но тут же забеспокоился: вдруг врачи начнут перестраховываться, может, они тоже приняли обязательство по выполнению и перевыполнению? Не пойдет, в бригаде кровельщиков — не в баскетбольной команде, запасной скамейки игроков нет.

Вновь вошла сестра, посмотрела на шкалу термометра, записала в тетрадь, подарила еще несколько слов:

— Завтрак — в девять. Обход врача — в десять…

На улице, словно по чьей-то команде, зловеще завыл ветер, начал метать в окно кипящий снег. Это в городе, среди домов, а каково там, на крыше? Кто будет страховать Юлю? И тут Гену будто ужалила мысль: если он сегодня же не вернется на работу, это будет расценено как чрезвычайное происшествие. Значит, пятно на бригаду, на все строительное управление.

Гена беспокойно шагал по палате в ожидании врача. Тот явился ровно в десять вместе с сестрой, что была в операционной, удивленно взглянул на больного, иронически спросил:

— Зарядка? С гантелями? — Затем кивнул на руку: — Не болит?

— Нет. Сегодня выпишете?