— Сегодня, пожалуй, нет, а недельки через две-три непременно.

— Доктор, я серьезно.

— Я тоже.

— Это ЧП!

— Не знаю, в хирургии это называется ожогом четвертой степени. Пренеприятнейшая штука, должен вам заметить, трудно поддается лечению. И потом, вы же не захотите, чтобы на запястье и на тыльной стороне ладони остались фиолетовые пятна?

— Не захочу, — растерянно признался Гена.

— Значит, будем пересаживать вашу же кожу — чужая не приживляется. Прикиньте, какое место не жалко.

— Доктор…

— Все. Набирайтесь терпения…

Под вечер в палате появилась Юля с целлофановым мешочком, в котором просматривались конфеты, пирожные, засахаренные дольки лимона. Она, словно оправдываясь, проговорила:

— Бригадир послал, ему сейчас нельзя отлучаться.

Это было полуправдой, ее никто не посылал, Муромцев лишь дал согласие.

— Это тоже идея бригадира? — кивнул он на целлофановый мешочек.

— Нет, сама… — Юля так смутилась, что Ветрову стало жаль ее. Он предложил:

— Давай съедим, что сможем, остальное возьмешь с собой.

— Нет-нет, это тебе. — И, боясь, что Гена будет настаивать, деловито, по-хозяйски открыла тумбочку, спрятала в ней пузатый кулек, заговорила о другом: — Ребята строго наказывали подробно узнать о твоем самочувствии, передавали приветы.

— И Мара? — вырвалось у Гены.

— Да. Переживает. Ее вина.

— Юля, передай, нет, докажи всем: она ни при чем, пусть винят только меня…

— Что врачи говорят? — перебила его Юля.

— У них так же, как и у нас, свой план есть, а койки, видишь, пустые, — указал он на соседние кровати. — Вот они на мне и будут отыгрываться, план вытягивать.

— Гена, почему ты принимаешь меня за дурочку? Я знаю, что такое ожог битумом, мы изучали технику безопасности в учебном комбинате.

Ветров посмотрел в лицо девушке: в глазах уже не испуг, а горечь обиды. Она, должно быть, решала: уйти ли ей немедленно или ради приличия побыть еще несколько минут, выслушать очередную побасенку и скрыться. В самом деле, зачем ему понадобились эти идиотские шуточки? Она к нему с дружеским участием, а он… Гена взял девушку за руку и серьезно, искренне проговорил:

— Ей-богу, ничего страшного: ранки промыли какой-то жидкостью, очистили, осталось вырезать несколько лоскутков кожи и закрыть эти ранки. Вот и все. Я баскетболист, привык к травмам. Тяжелее другое: как оценят происшедшее в бригаде, в стройуправлении?

— Что значит как?! — возмутилась Юля. — Ты жертвовал собой, совершил подвиг…

— Давай без громких слов, Юля. Это можно представить и как легкую травму, и как ЧП. Знаешь, что такое ЧП в армии? Лишение всего подразделения звания отличного, политическое донесение в вышестоящий орган, наказание виновных… А главное, ни за что пострадает Мара.

Юля, не попрощавшись, вышла из палаты…

Трест лихорадило. Иногда наплывало решение на решение, частенько срывались планерки, переносились заседания парткома, менялись их повестки дня, Все объяснялось штурмом пускового, который требовал не только дней, но и ночей. Пожалуй, спокойнее других держался Иванчишин: после зубодробительного разноса Главный перестал бывать в девятом стройуправлении. Леша отвечал взаимностью. И работа на его участках пошла спокойнее, если не считать злостных выпадов погоды. Эта, пусть даже относительная, самостоятельность повысила ответственность не только руководителей управления, бригадиров, а и рабочих. Стали изыскивать дополнительные резервы в экономии материалов, повышении результатов труда каждого и, что особенно дорого, политически осмысливать силу взаимодействия, взаимопонимания с другими подразделениями, смежниками. Результаты сказались неожиданно быстро: все бригады, за исключением бетонщиков, вошли в переуплотненный график.

В целом же стройка, как океанский лайнер, раскачивалась на мертвой зыби — последствия штурмовщины; на большинстве участков чувствовались перегрев, аритмия.

Управляющий трестом назначил срочное совещание командиров производства.

На сей раз секретарша управляющего не узнавала строителей — молчаливые, угрюмые, в рабочей одежде, некоторые не бриты, только табачный дым в приемной был густ по-прежнему. Никто не интересовался, какие вопросы вынесут на обсуждение, кому сегодня будут «мылить холку». Да и что можно прибавить к уже сказанному и пересказанному в этом кабинете?

Леша пытался угадать по лицам, взглядам, движениям о настроении большой тройки. Скирдов спокоен, нетороплив, деловит, на столе сводка диспетчерского отдела, за спиной на стене угловатая, как баба-яга, кривая о выполнении производственного плана треста. Он дружелюбно кивал входящим, терпеливо ждал, пока все рассядутся. Магидов сидел на первом стуле за длинным столом для крупных совещаний — угрюмый, непроницаемый, с тщательно прилизанными волосами на висках. Секретарь парткома Таранов устроился за приставным столиком Скирдова, озабоченно листал блокнот, делал пометки.

— О состоянии дел на пусковом распространяться не буду, — спокойно начал Скирдов, — вы лучше меня знаете, а кто не полностью осведомлен — вот кривая наших скачков для наглядности, — кивнул он на диаграмму за своей спиной. — Давайте решать, будем дальше скакать по этим ухабам или выходить в люди? Вам слово, Андрей Ефимович.

Магидов встал, метнул взглядом поверх голов присутствующих, напряг голос:

— Благодаря заботам главка, у нас сейчас есть все для завершения встречного плана. Дело за нами, за нашим умением, организованностью и дисциплиной. Я подчеркиваю: и дисциплиной! Именно эта препона встала на нашем пути, угрожает срывом строительного плана и, не побоюсь сказать, разложением трудового коллектива, да, разложением!..

— Андрей Ефимович, может, конкретизируете? — подсказал управляющий.

— Я уже неоднократно отмечал нарушение плановой дисциплины стройуправлениями, недопустимую самодеятельность вроде специализированных бригад…

— За ними будущее, — решительно сказал Скирдов.

— Заглядывая в будущее, не следует забывать о настоящем.

— Вот-вот, давайте ближе к настоящему.

— Пожалуйста. В девятом управлении пьянствует, бездельничает бригадир Колотов. Дошло до того, что коллективные пьянки устраиваются на строительной площадке, средь бела дня. Та же история у бригадира Чупрунова: монтажники днями простаивают из-за пьянства электросварщика. В бригаде кровельщиков из-за преступного нарушения техники безопасности произошло чрезвычайное происшествие, кровельщик Ветров лежит в больнице. Но не пытайтесь узнать об этом от Иванчишина — круговая порука, семейственность. Я крайне удивлен, товарищ секретарь парткома, что присужденное в свое время крайкомом переходящее Красное знамя все еще находится в девятом строительном управлении.

Леша резко поднялся и направился к двери. Управляющий остановил его:

— Товарищ Иванчишин, вернитесь. Кстати, это заезженный режиссерский штамп выражения протеста: уйти и хлопнуть дверью. На себе испробовал.

Леша повиновался, сел, посмотрел на окружающих: одобряют или осуждают его? Трудно определить. Одно бросалось в глаза: инертность, усталость как рукой сняло. То, что касалось его, Иванчишина, видно, задело всех. Юра Носов посоветовал:

— Вы хоть бы пьяницу электросварщика не приписывали Иванчишину, это из моего управления.

— Нашел чем хвастаться, — резанул Магидов.

Федор Оленин, заместитель Иванчишина, спросил строго, как учитель провинившегося ученика:

— Товарищ Магидов, кто вас информировал?

Эта реплика нарушила строй мыслей Главного, он неприязненно бросил:

— Наглядное подтверждение моих выводов о состоянии дисциплины: подчиненные допрашивают руководителей треста.

— Обвиняйте заодно и меня, — сказал начальник строймонтажа. — Ежедневно звоню товарищу Магидову: прекратите в дневное время асфальтирование нулевого цикла. Футеровщики, электрики, монтажники — все, работающие на четырехметровой отметке, задыхаются, срывается установка электролизных ванн и другого оборудования. Ни ответа, ни привета.

— А когда прикажете асфальтировать? — бросил Главный, вытирая платком лысину.

— Я бы приказал провести эту работу три месяца назад. Не сделали — трудитесь по ночам, как это практикуют в городах на участках, где нельзя остановить дневное движение.