ГЛАВА ВТОРАЯ

Февраль. В южной части республики зима уже сдавала свои позиции, а здесь она с еще большим упорством показывала свою сибирскую хватку. Дни гасли, не успев разгореться. Холодный промозглый туман плотно прикрыл снежную толщу. Над незамерзшими водами Енисея непрерывные разноголосые гудки грузовых пароходов, катеров, буксиров — они боятся слишком близких встреч, а глазастых локаторов у них нет. Не только катера, даже воздушные лайнеры с совершенными аппаратами ориентирования сбились с привычного ритма, рейсы переносились, а то и совсем отменялись.

Но не только погода портила настроение секретарю парткома треста Таранову. Январский план завален, февральский дышит на ладан. А что будет с мартовским? Ну-ка, секретарь, осмысливай происходящее и начинай с нулевого цикла, как говорят строители.

Итак: рапорт о досрочном выполнении плана строительства, торжественное собрание, банкет, панегирики, премии, партийная конференция… Стоп! На этом месте и привстань. Вспомни, в каких муках рождался твой доклад. Как назло, наиболее опытных членов парткома не было на месте: Снегов выполнял какое-то очень важное задание горкома, а Иванчишина срочно вызвали в Москву, причем через голову треста по линии крайкома партии. Они не только должны были помочь в составлении отчета, а и задать тон выступлениям. Но тон пытался задать Магидов, от его слов веяло оптимизмом. Да, строители совершили подвиг, посрамили маловеров, заслужили самую высокую оценку вышестоящих органов. И это еще не все. Коммунисты, комсомольцы, молодежь своим самоотверженным трудом воодушевили на подвиг другие строительные организации главка.

За ним в тех же мажорных тонах повторили перечень достижений некоторые коммунисты из управления треста. Потом произошла заминка — никто не хотел выступать, находящиеся в зале коммунисты будто онемели. И это после большой работы с активом о развертывании на партийной конференции принципиальной критики и самокритики. Пришлось сделать перерыв.

После перерыва поднялся на трибуну Юра Носов. Его выступление было как бы сигналом к настоящему, серьезному обсуждению доклада. В президиум потекли записки от желающих выступить. Началась проработка парткома, да такая, что Таранов заерзал на стуле, пытался записывать претензии, но скоро отодвинул блокнот. Отчитывали за все: за недостатки в планировании строительства, отсутствие ритмичности в производственной работе, неправильное использование людских и материальных ресурсов, перебои в партийном просвещении, недооценку политической и экономической учебы инженерно-технического состава, забвение одной из главных обязанностей парткома — контроль за хозяйственной деятельностью администрации.

У Таранова гудело в ушах, он уже не слушал, а горько размышлял: запомни сам и накажи другим — ни при первом, ни при повторном избрании ты еще не стал полноценным партийным руководителем, это дело многих лет, а возможно, всей жизни. Высокое общественное положение — это не талисман, страхующий тебя от крупных недостатков и ошибок, это обязательство перед коммунистами выверять каждый свой шаг, поступок, умение критически оценивать свои способности и возможности и непременно впитывать все хорошее, прогрессивное, что открывается в людях, создавать обстановку для его прорастания. А раз у тебя этой способности нет…

Самая трудная исповедь — исповедь перед самим собой, когда ты в одном лице и судья, и прокурор, и обвиняемый. Не у всех хватает сил вынести себе справедливый приговор, многие цепляются за объективные причины, скажем, погодные условия, перебои со стройматериалами. Словом, оправдания всегда можно найти. Хватит ли у тебя, секретарь, мужества, самокритичности не сбиться на этот путь?

В перерыве Настя, жена, перехватила Таранова в коридоре, посоветовала:

— Паша, если и выставят, сними свою кандидатуру, видишь, какая обстановка. — И сунула ему в руку валериановые таблетки…

Перед предварительным обсуждением кандидатов в новый состав парткома Таранов категорически заявил представителю горкома партии:

— Если меня вновь выдвинут, я дам самоотвод.

— Не торопитесь, Павел Иванович, послушаем, что скажут руководители делегаций, — посоветовал представитель.

— Они уже сказали.

— За одного битого двух небитых дают, — улыбнулся представитель горкома. — Кстати, мне только что звонили из горкома, просили Иванчишина в состав парткома не избирать: на него имеются какие-то виды в крайкоме.

— Новое осложнение, — огорчился Таранов.

— Ничего, парторганизация большая, выбор богатый.

На совещании руководителей делегаций первой кандидатурой была названа фамилия Таранова. От парторганизации девятого строительного управления выдвинули Точкина. Тот взмолился:

— Меня только что избрали секретарем парторганизации, я еще в себя не пришел.

— Будешь ближе к парткому — скорее придешь, — подсказал Юра Носов и добавил: — Я знаю Точкина, достойный парень, с хорошими мыслями.

На этом совещании в состав парткома предложили и главного инженера Магидова. Делегаты партийной конференции согласились с намеченными кандидатами…

Печатание бюллетеней, тайное голосование, подсчет голосов заняли около часа, но это время показалось Павлу Ивановичу вечностью. Хорошо, что образовавшийся вакуум заполнили показом короткометражных документальных фильмов, в зале потушили свет, можно не смотреть в лица делегатов, а сопровождающая кинокартины музыка заглушала удары его сердца.

…Председатель счетной комиссии взошел на трибуну, прокашлялся, начал докладывать результаты голосования, притом каждую фамилию, каждую цифру произносил так отчетливо, будто забивал гвозди в трибуну. Так, по крайней мере, казалось Павлу Ивановичу.

— Точкин Борис Алексеевич. За — сто шестнадцать, против — четыре.

— Носов Юрий Фомич. За — сто двенадцать, против — восемь.

— Скирдов Семен Иулианович. За — сто десять, против — десять.

— Таранов Павел Иванович. За — сто девять, против — одиннадцать.

— Магидов Андрей Ефимович. За — тридцать четыре, против — восемьдесят шесть…

Телефонный звонок прервал размышления секретаря, он снял трубку, услышал голос Скирдова:

— Павел Иванович, на завтра вызывают в главк, зайди, если можешь.

На совещаниях, планерках, в беседах с людьми Семен Иулианович держался стойко, даже шутил, а перед секретарем парткома нет надобности припудривать свое настроение, он, хмурясь, пожаловался:

— Третий вызов за полмесяца, не многовато ли? Прошлый раз не обещал рывка, как того хотели, ничего не прибавлю и завтра.

— А рывок-то нужен, Семен Иулианович.

— Нужен, но не прошлогодний. Давайте послушаем начальника производственного отдела Барцевича, он выступает с дельными предложениями, хотя чего-то и не договаривает.

Тот явился быстро. Молодой, с короткой стрижкой льняных волос, с бесцветными бровями, зоркими, пытливыми серыми глазами, лицо худущее, словно после болезни, только юношеский румянец щек свидетельствовал о его добром здравии. Как и многие офицеры-двухгодичники, недавно вернувшиеся из армии, он был подтянут, корректен, строг в одежде. Скирдов и Таранов уважали его за исключительное трудолюбие, смелость в применении новых конструкций и прямоту. На собраниях, совещаниях он выступал редко, но говорил о недостатках работников начистоту, касалось ли это отдельных специалистов, бригадиров или руководителей треста, в связи с чем был постоянно в натянутых отношениях с Главным.

— Я вас слушаю, Семен Иулианович.

— Это я вас слушаю, — поправил Скирдов.

— Ничего утешительного, если не сказать резче.

— Говорите.

— Металлические конструкции, выколоченные Магидовым в конце прошлого года, лежат мертвым грузом, а нужные поступают с опозданием и некомплектно. То же с железобетонными изделиями, цементом, бетоном и другими материалами. Электролизный корпус закончили досрочно за счет других объектов, но ведь эти объекты перешли на текущий год, их надо строить, а под них не заложено материальное обеспечение. Сами выбили поставщиков из колеи, они, так же как и мы, не могут войти в график.

— Где же выход?

— Я изложил в своей записке.

— Прочел. Записка обстоятельная, хорошо аргументированная, но концовки нет.