— Глашу не мешай. Все смертны.

— Виноват я перед ней, Михайло. Бабье сердце, видно, зорче. Чуяла она неправду-то, а сказать не умела. Да и сам слушать не хотел. Ну вот. А жизнь-то меня все больше носом сует: гляди, дескать, старый дурак!.. Дали Леше новую квартиру, он тогда уж на стройке первым арматурщиком был. Переехали мы — чисто, тепло. Меньшой в школу пошел учиться. Потом Алексей женился, и снова у нас дом — чаша полная. А по-другому, основа не та!..

— Ешь, Степа. Давай вот Глашу помянем — царство ей небесное!

— Давай.

От водки сухонькое лицо Михаила Васильевича покраснело, Степан Савельевич заметно побледнел. Минуту-другую он задумчиво похрустывал огурцом, потом снова отложил вилку, потянулся к портсигару.

— Эка ты! Разговором сыт не будешь.

— Ладно, Михайло. Поговорить мне сейчас важнее. Я, может, из-за этого разговора и приехал…

— Говори, говори, поел бы только.

— Ну вот… Бежал я, значит, от советской власти да к ней и пришел. Не силком — сам пришел. А тут, как похоронную на Лешу принесли, и кровью нас связали. Не разорвешь!.. Жизнь-то у меня вышла с советской властью одна и горе одно… Так что ты, Михайло, умнее меня, что не послушался тогда.

— А мне-то чего бежать было? От кого?

— Вот, вот…

— А помню, Степан, — Михаил Васильевич покрутил головой, — прибежал ты ночью ко мне, зло-ой! Кричишь: бежи отсюда! Сегодня я кулак, завтра — ты! Все одно, ты-то кричишь, слопает тебя эта власть!..

Бледные, бескровные щеки Степана Савельевича порозовели.

— А я, значит, тебе и говорю, — Михаил Васильевич выпрямился, — некуда мне бежать!.. Здесь, говорю, деды померли — и я тут помру… — Михаил Васильевич потянулся за бутылкой, прислушался. — Варенька идет. До чего ж шаг легкий!

И почти тут же дверь открылась. Первым, еще с порога бросив оценивающий взгляд на стол, вошел Петька, за ним — молодая высокая женщина в меховой полудошке, в пуховом платке.

— Здравствуйте, — певучим, немного с хрипотцой голосом поздоровалась она и кивнула на Петьку: — Заявился ко мне — говорит, к дедушке гость приехал. Кто, спрашиваю? Тоже, говорит, дедушка. С тем вот и пришли.

— Э, Варенька, — закачал бородой Михаил Васильевич, — да еще какой гость! Гадай не гадай — все одно не узнаешь. Селезнев!

Степан Савельевич поднялся, шагнул навстречу.

— Селезнев — верно. Степан Савельевич.

— Слыхала о вас. — Серые спокойные глаза Вареньки смотрели с любопытством. — С приездом, Степан Савельевич… Петя!

Окрик матери застал младшего из Селезневых в тот момент, когда он, еще в пальтишке, хотя и без шапки, тянулся к колбасе.

— Ну-ка разденься, умойся!

Варенька неторопливо сняла полудошку, оставшись в серой, свободного покроя кофте, плавным движением поправила и без того аккуратно прибранные волосы, мягко подошла к столу.

— Папа, — укоризненно покачала она головой, — можно было бы и в той комнате, чего тут — у порога…

— А мы, Варенька, по-свойски. Чай, не чужие. Садись-ка с нами.

Невестка присела, одернула на столе скатерку, чуть усмехнувшись, передвинула тарелку с огромными, точно напаханными, кусками хлеба, что-то поправила, что-то тронула, и стол, охорошенный умелыми руками, стал наряднее.

Не зная еще, как держать себя с Варенькой, Степан Савельевич немного растерялся. Взгляд его упал на Петьку: тот подчеркнуто старательно вытирал красные гусиные руки. Вот ведь забывчивый стал! Он поманил Петьку пальцем, достал из чемодана коробки с конфетами и печеньем.

— Угощайся, Петя.

— Мне?

— Тебе. — Впервые за вечер Степан Савельевич улыбнулся добродушно и ясно, напряженное его лицо обмякло.

Михаил Васильевич налил невестке стопку, поднял стакан.

— Ну, дай бог не последнюю!

Варенька не жеманясь выпила, и снова ее спокойные серые глаза с любопытством скользнули по гостю. «Хорошая», — почему-то именно сейчас подумал Степан Савельевич.

— Ты, Варенька, рыбку поотведай. Степан привез. Тебе это сейчас — первая еда.

Варенька покраснела, положила на хлеб кусок семги.

— Откуда же вы сейчас к нам?

— С Урала. С сыном там живу.

— Сами уже не работаете?

— Работаю, мастером на заводе.

— У нас вон папа тоже работает. Шорничает, плотничает — на все руки.

— А что нам, — подмигнул Михаил Васильевич. — Мы, Селезневы, работящие!

— А вы, Степан Савельевич, Васю-то помните?

— Где ему! Васька-то тогда, при нем, под стол пешком бегал.

— Нет, немножко помню. С Петю он с вашего был. Беленький такой, тихий.

— Ого, тихий! Замешкал я весной с хомутами, чирьяки одолели, так он на отца родного как напустился… Бригадир!..

— А ты, папа, все еще не забыл!

— Потому — сын, не смей отца срамить! — разгорячился Михаил Васильевич.

Варенька тихонько рассмеялась, поднялась со стула.

— Вы ешьте, ужинайте, я кой-чего приберу да в клуб. Не хотите наш клуб посмотреть?

— Потом уж как-нибудь.

— Чего там ноне?

— Лекция о происхождении Земли, потом картина. — Варенька опять чуть заметно улыбнулась. — Папа у нас до лекций охотник. Может, пойдешь?

— Ладно, иди уж. Это вам, молодым, все допытаться надо, откуда Земля взялась. — Михаил Васильевич хмыкнул. — А мы-то, старики, знаем — откуда… На ферме-то что?

— Все в порядке.

— Гляди не помори скотину. Аграфену-то сняли, так скотине от этого не легче!

— Уж как-нибудь, — усмехнулась Варенька.

Уложив Петьку, она ушла.

Михаил Васильевич начал прибирать на столе, и было видно, что дело это ему хорошо знакомо.

— Ты, Степан, супоню-то свою снимай, чай, не на параде. Да вон приляг.

— Пожалуй…

Степан Савельевич снял тяжелый суконный китель, сбросил сапоги, которые к концу дня всегда теперь кажутся пудовыми, с наслаждением вытянулся на кровати. Рука опять потянулась за папироской.

— Прокурю я вас тут, Михайло.

— Валяй, не в диковинку. Бригадир у нас тоже сосет. Сызмальства, видать, мало порол…

Кончив приборку, Михаил Васильевич присел рядом, с грубоватой лаской толкнул брата в бок:

— А ты с тела еще гладкий. Не то что я — жердь и жердь!

— Сердце пошаливать стало.

— Тоже не диво. По седьмому десятку разменяли. Чай, и нам износ должен быть. Другие есть — давно уж загнулись. — И безо всякого перехода закончил: — Вот так, братенник, и живем.

— Хорошо живете, Михайло.

— Да, сейчас грех роптать. А сперва-то тоже хлебнули.

— К хорошему дорога всегда долгая. Зато потом оно и дорого.

— Это ты верно!.. После Глаши, выходит, так бобылем и живешь?

— Пробовал еще раз гнездо свить… не вышло. Так, баловство одно. Да и детей стыдно, большие уже были.

— Это так…

— Ты помоложе овдовел, чем я. Сам-то что?

— Да так уж.

— Вот и я так… Ты про Многоцветовку расскажи.

— Что рассказывать-то? Сам, чай, увидишь.

— Старики кто остался?

— Мало. Померли больше. Кто разъехался. Народу-то, правду сказать, много сменилось.

— Кто председателем сейчас?

— Не знаешь ты его. Новенький. Из городу приехал.

— Ну и как?

— Председатель-то? Обходительный, на Выставку в Москву посулил послать. Как ты, говорит, есть колхозная гвардия!

— Не бежит народ?

— Сперва-то молодых много утекло. А теперь — ни-ни! Теперь сюда подались. Да ведь сам считай: две школы — раз. Больница. Маслозавод. Опять — председатель задумал завод кирпичный ставить. Народу только давай! Дом-то свой видел?

— Плохо видел, Михайло. Глаза застлало…

— Слеза ведь не спросит… Правление там. Как было.

— А береза на задах стоит?

— Аль не забыл? Стоит, вымахала. Чудно́ только: огород, а на огороде одна она и стоит. Срубить хотели, да оставили. Чего ты ее одну-то посадил?

— Так… На память…

— Стоит, стоит, память-то… Чай-то будешь?

— Пожалуй, что нет.

— Ну гляди. Я тогда тоже пойду лягу. Что-то меня ноне разморило, и с чего бы? Литровку на двоих и той не кончили…

Степан Савельевич усмехнулся. В молодости сухой, поджарый Михайла перепивал на селе любого и никогда не пьянел. Сегодня Михайла не учитывал только одного; шестидесяти двух лет.

Михаил Васильевич встал на приступку, подвигал сухим легким задом, налаживая себе на печке постель, проворно забрался за ситцевую занавеску и через минуту, устроившись, спросил:

— При свете-то спишь?

— Все равно. Могу.

— Варя уж придет, загасит. Петька завсегда об эту пору вскакивает. Будет еще по углам тыкаться, посуду искать… Ну, спи.