– Именно это я и делаю, – парировал Фелбригг, явно приходя в раздражение. – Раз уж вы испортили мой ночной отдых, Рэнсом, теперь я пожелаю вам спокойной ночи, пока разбираюсь с чёртовым беспорядком, который вы тут на меня свалили.

После этих слов Итан почувствовал себя немного лучше.

Он вернулся в квартиру и переоделся в рабочую одежду: хлопковые брюки, пиджак без застёжек, простую рубашку и короткие кожаные ботинки. Не спеша, Итан начал бродить по свободным комнатам, впервые задавшись вопросом, зачем так долго живёт затворником. Голые стены, мебель без обивки, ведь он мог позволить себе прекрасный дом. Но выбрал это место. Работа требовала анонимности, изоляции, а Дженкин являлся центром его вселенной. Эти параметры Итан тоже задал сам по причинам, которых не понимал и не хотел в них разбираться.

Остановившись перед изображением обезьяны, Итан пристально на неё посмотрел. Что о ней подумает Гарретт? Это была иллюстрация к рекламе с обрезанным названием продукта. Ухмыляющаяся обезьянка в цилиндре крутила педали перед зрителями, стоящими в отдалении. Её глаза казались то ли меланхоличными, то ли маниакальными, Итан не смог определиться. Существовал ли какой-то ведущий циркового представления, не попавший в поле зрения, который нарядил обезьяну и дал ей команду? Разрешалось ли животному остановиться, если оно уставало?

Зачем Гарретт попросила его принести эту проклятую картинку? Она думала, что изображение раскроет какую-то тайну о нём, чего не случится, ей-богу. Итан решил, что Гарретт никогда не увидит эту штуковину, ему будет чертовски стыдно её показать. Почему он не снял плакат со стены? Зачем вообще о нём упомянул?

Для них обоих будет лучше, если сегодня Итан исчезнет навсегда. Он мог переехать на другой конец света, изменить имя, стать кем-то другим. Наверняка, тогда продолжительность его жизни увеличится. Гарретт добьётся ещё большей известности, возможно, построит больницу, займётся преподаванием, послужит кому-то вдохновением. Она может выйти замуж и родить детей.

Но для Итана она так и останется жить как мечта в тени его подсознания. Определённые слова всегда будут возвращать его мысли к ней. Как и звук полицейского свистка. И запах фиалок, и вид зелёных глаз, и фейерверк в ночном небе, и вкус лимонного сорбета.

Он потянулся к картинке, тихо выругался и отдёрнул руку.

Если он пойдёт к ней... Боже... возможности зародили в нём полные страха пытливые вопросы. И надежду - смертельную эмоцию для человека его профессии.

Какова цена одной ночи? Что она будет стоить каждому из них?

В полусне Гарретт ощутила нежные тёплые прикосновения к лицу, словно на её кожу сыпались согретые солнцем лепестки. Щёку страстно обдало лёгким дыханием. Итан. Она улыбнулась и пошевелилась, впервые испытав радость от пробуждения в чьём-то присутствии. От него пахло ночным воздухом и туманом. Сонно бормоча, Гарретт подалась вверх, навстречу нежным ласкам, ловя твёрдые, сладостные губы. Её босые пальчики сжались под одеялом.

– Я тебя не слышала, – прошептала она. Гарретт чутко спала, и пол был скрипучим, как он подобрался к ней так тихо?

Склонившись над ней, Итан гладил её по волосам. Длинные завивающиеся локоны Гарретт были собраны в пучок на шее и перевязаны лентой. Его густые ресницы опустились, и он оглядел её, облачённую в простую белую ночную рубашку с маленькими складочками на лифе, фигурку. Итан осторожно положил руку ей на грудь, коснувшись кончиком среднего пальца впадины над ключицей, где заметно бился пульс. Его взгляд вернулся к её лицу.

– Гарретт... совершив этот поступок, мы только усугубим положение.

Прижавшись ртом к его челюсти, она вдохнула восхитительный аромат Итана и провела губами по гладко выбритой коже.

– Раздевайся, – прошептала она.

Гарретт почувствовала, как он сглотнул. Итан тяжело вздохнул и встал.

Усевшись на маленькой кровати, Гарретт наблюдала за тем, как он без спешки раздевался. Одна за другой, детали одежды летели на пол, собираясь в небрежную кучу.

Итан обладал самым красивым телосложением, которое Гарретт когда-либо видела: длинные и элегантные руки и ноги, широкие плечи и грудь, могучее тело закалённое и отполированное до блеска годами жестоких физических нагрузок. Свет от абажура из матового стекла цеплялся за многочисленные изгибы мышц, когда он двигался резкие контуры отблескивали серебряными полумесяцами. Она и так знала, что природа его не обделила, но ни что не шло в сравнение с тем, чтобы лицезреть это воочию. О, Итан выглядел необыкновенно. Красив с ног до головы. Здоровый самец в расцвете сил, абсолютно не стеснявшийся своей наготы.

А вот Гарретт, которую почти никогда не лишало самообладания обнажённое тело, нервничала, смущалась и тряслась от желания.

Перед тем, как вернуться в постель, Итан пробежался взглядом по личным вещам Гарретт, стоявшим на комоде и туалетном столике: набору перламутровых гребней и расчёсок, вышитой салфетке под лампу, которую она смастерила в школе, шкатулке для шпилек с вязаной крышкой, давний подарок мисс Примроуз, и маленькой фарфоровой баночке мази с миндальным маслом. Он задержался глазами на небольших предметах в рамке, висящей на стене, паре маленьких вязаных детских рукавичек, украшенных цветком из ленты на тыльной стороне.

– Моя мама сделала их для меня, – смущённо проговорила Гарретт. – Возможно, глупо вешать их на стену, но у меня очень мало вещей, которые с ней связаны. У неё были золотые руки.

Итан присел на кровать. Он взял её за руки и поднёс их к губам, целуя пальцы и ладони.

– Значит, вот от кого ты их унаследовала.

Гарретт подалась вперёд и прижалась щекой к его густой копне волос.

– Ты принёс картинку? – спросила она.

– Я оставил её возле двери.

Ненадолго опустив подбородок ему на плечо, она заметила прямоугольный свёрток, прислонённый к стене.

– Можно посмотреть?

– Потом, – ответил Итан. – Одному богу известно, зачем она тебе. Обезьяна выглядит одержимой мыслью об убийстве.

– Уверена, что у неё есть на то причины, – сказала она, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. – Велосипедные сиденья могут вызывать раздражение и онемение промежности.

По какой-то причине Итану комментарий показался смешнее, чем был задуман. В его глазах промелькнуло веселье, и на щеке появилась ямочка. Гарретт не смогла удержаться и прикоснулась к соблазнительной маленькой впадинке кончиком пальца, наклонившись вперёд, она прижалась к ней губами.

– Каждый раз, когда я замечала, мне хотелось её поцеловать, – сообщила ему Гарретт.

– Что поцеловать?

– Ямочку на щеке.

Итан выглядел искренне озадаченным.

– У меня нет ямочки.

– Есть. Она появляется, когда ты улыбаешься. Разве никто тебе не говорил?

– Нет.

– Ты не замечал её в зеркале?

Во внешних уголках его глаз собрались морщинки.

– Обычно я не улыбаюсь, глядя в зеркало.

Он положил ладонь на шею Гарретт сзади и завладел её ртом с жарким, голодным напором. Она открылась навстречу шелковистому вторжению его языка, от изысканного вкуса Итана у неё закружилась голова. Он медленно опрокинул её на кровать, лениво целуя, не спеша подогревая ощущения. Нежные руки двигались по ночной рубашке, познавая формы тела Гарретт через тонкий муслин.

Она неуверенно коснулась лёгкой поросли волос на его груди, на ощупь кудряшки казались гладкими и жёсткими. Гарретт обвила Итана руками, и её глаза широко распахнулись, когда она ощутила, насколько сильно развиты и отчётливо выражены мышцы его спины.

– Святые небеса.

Итан поднял голову и вопросительно на неё посмотрел.

– Твои трапециевидные и дельтовидные мышцы превосходны, – мечтательно проговорила Гарретт, шаря руками по его телу. – А широчайшая мышца спины идеально определяется.

Пока он расстёгивал её ночную рубашку, у него вырвался низкий смех.

– Ты засмущала меня всеми этими пышными комплиментами.

Итан частично опустился на неё, раздвинув ноги Гарретт бедром, и она почувствовала, как его губы заскользили по только что обнажившейся груди. Её дыхание участилось, пульс пустился вскачь, пока его руки блуждали повсюду, стягивая с неё ночную рубашку, пробираясь под ткань. Вскоре она оказалась полностью обнажена, ощущая разнообразную текстуру, накрывающего её тела: неровности, гладь, твердь и шёлк. Итан полностью контролировал ситуацию, сопровождая Гарретт в мир, где он был мастером, а она новичком.