Гомеровская Греция не знала денег, и в качестве обменного средства использовала железные, бронзовые или золотые слитки; эталоном стоимости служили бык или корова. Золотой слиток в пятьдесят семь фунтов назывался талантом (talanton, вес)[145]. По-прежнему большую роль играет меновая торговля. Богатство реалистически исчисляется в товарах, особенно в поголовье скота, а не в кусочках металла или бумаги, ценность которых может упасть в любое мгновение в результате изменения экономической теологии человека. У Гомера, как и в жизни, есть и бедные, и богатые; его общество — громыхающая телега, которая катится по неровной дороге; и вне зависимости от того, сколь тщательно устроена телега, некоторые из находящихся в ней различных предметов опустятся на дно, а другие поднимутся на самый верх; гончар изготовил сосуды из разной глины, разной крепости и хрупкости. Уже во второй книге «Илиады» мы слышим отголосок войны классов; и когда Терсит по-ораторски напускается на Агамемнона, мы слышим раннюю вариацию на вечную тему[146].

Когда читаешь Гомера, складывается впечатление, что перед нами общество более беззаконное и примитивное, чем в Кноссе или Микенах. Ахейская культура является шагом назад, переходным моментом между блестящей Эгейской цивилизацией и Темными веками, которые последуют за дорийским завоеванием. Гомеровская жизнь бедна искусством, богата действием; она несозерцательна, жизнерадостна, стремительна; она слишком молода и полна сил, чтобы печься о манерах или философии. Вероятно, наше суждение о ней не вполне справедливо, ибо мы наблюдаем ее в состоянии жестокого кризиса или в беспорядке послевоенного времени.

Этому обществу, правда, были присущи многие трогательные качества и картины. Даже воины щедры и не чужды нежности; любовь между родителями и детьми столь же глубока, сколь и безмолвна. Одиссей целует головы и плечи своих близких, когда они узнают его после долгой разлуки; точно так же целуют его и они[147]. Елена и Менелай не могут сдержать слезы, когда узнают, что стоящий перед ними благородный юноша — это Телемах, сын пропавшего Одиссея, так доблестно сражавшегося за них[148]. Даже Агамемнон способен проливать столь обильные слезы, что они напоминают Гомеру низвергающийся со скал поток[149]. Крепка дружба героев, хотя не исключено, что почти невротическая привязанность Ахилла к Патроклу, особенно Патроклу мертвому, в известной мере обусловлена сексуальным отклонением. Процветает гостеприимство, ибо «все странники и нищие от Зевса»[150]. Девы омывают ноги или тело гостя, умащают его маслом, а иногда подают ему чистые одежды; если нужно, он получает еду и кров и, возможно, подарок[151]. «Вот, — говорит прекрасноланитная Елена, влагая роскошное одеяние в руки Телемаху, — я тоже даю тебе этот дар, дорогое дитя: он напомнит тебе о руках Елены в день твоей желанной свадьбы; пусть носит его твоя невеста»[152]. Эта картина открывает нам нежную человечность и тонкость чувства, которые в «Илиаде» скрыты под воинскими доспехами.

Даже война не мешает проявлению греческой страсти к играм. Дети и взрослые участвуют в замысловатых и трудных состязаниях с очевидной честностью и добродушием; женихи Пенелопы играют в шашки и мечут диск или дротик; гостеприимны Одиссея феаки мечут кольца и играют в странную смесь бейсбола и танца[153]. После того как, согласно ахейскому обычаю, тело Патрокла было предано огню, устраиваются игры, которые становятся прецедентом для Олимпии, — состязания бегунов, метание диска, метание копья, стрельба из лука, борьба, забеги колесниц и единоборство воинов в полном вооружении. Повсюду царит прекрасное настроение; правда, в играх может участвовать только правящий класс, а если кто и жульничает, то только боги[154].

Другая сторона картины менее привлекательна. Наградой за победу в колесничном беге Ахилл объявляет «женщину, искусную в красивом рукоделии»; чтобы усладить и насытить тень Патрокла, на погребальном костре приносят в жертву коней, собак, быков, овец и людей[155]. Ахилл обращается с Приамом не без тонкой любезности, протащив, однако, перед этим вокруг погребального костра обезображенное и оскверненное тело Гектора. Для мужчины-ахейца человеческая жизнь дешева; отнять ее — дело немудреное; он не задумываясь расстанется с нею ради мгновенного удовольствия. После захвата города мужчин убивают или продают в рабство; привлекательных женщин берут в наложницы, некрасивых — в рабыни. Пиратство по-прежнему является уважаемым ремеслом; даже цари организуют разбойные вылазки, грабят города и села, обращая в рабство их население. «И действительно, — говорит Фукидид, — в старину это занятие было для эллинов главным источником существования' и еще не влекло за собой никакого позора»[156], но даже приносило изрядную славу; совершенно так же и в наше время великие державы могут завоевывать и покорять беззащитные перед ними народы без малейшего ущерба для своего достоинства и сознания правоты. Одиссей оскорблен, когда его спрашивают, не купец ли он, «пекущийся о наибольшем барыше»[157], зато он с гордостью рассказывает о том, как на обратном пути из Трои, когда его запасы провианта подошли к концу, он разграбил город Исмар и наполнил свои корабли продовольствием, или о том, как он поднялся вверх по реке Египет, «чтобы разорить тучные поля, увести в полон женщин и малых детей и истребить мужчин»[158]. Ни один город не застрахован от такого внезапного и неспровоцированного нападения.

Склонность к разбою и кровопролитию дополняется у ахейцев беззастенчивой лживостью. Одиссей едва способен говорить, не соврав, действовать, не прибегая к коварству. Схватив троянского лазутчика Долона, он и Диомед обещают ему жизнь в обмен на нужные им сведения; Дол он предоставляет эти сведения, и они его убивают[159]. Слов нет, другие ахейцы совершенно не могут тягаться с Одиссеем в нечестности, однако причиной тому вовсе не отвращение ко лжи; они завидуют Одиссею и восхищаются им, видя в нем образцовую личность; изображающий его поэт считает его героем во всех отношениях; даже богиня Афина хвалит его за ложь и причисляет ее к особым его достоинствам, за которые она и любит Одиссея. Улыбнувшись и коснувшись его рукой, она говорит ему:

По правде говоря, этот героический Мюнхгаузен древнего мира очаровывает и нас. Мы открываем некоторые привлекательные черты и в нем, и в том отважном и ловком народе, к которому он принадлежит. Одиссей — нежный отец и справедливо правит своим царством, «не причинивший зла ни словом, ни делом никому в стране». «Никогда больше, — говорит его свинопас, — не найти мне такого доброго хозяина, как бы далеко я ни зашел и даже если бы вернулся в дом к отцу и матери»[161]. Одиссею завидуешь из-за его «фигуры, которой он блаженным бессмертным подобен», его телосложения — столь атлетического, что даже в свои дочти пятьдесят он бросает диск дальше, чем любой из феакийских юношей; восхищаешься его «упорным сердцем», его мудростью, «подобной мудрости Зевса»[162]; к Одиссею проникаешься состраданием, когда, отчаявшись увидеть вновь «дым, поднимающийся над родной землей», он жаждет умереть, или когда среди опасностей и страданий он укрепляет себя словами, которые любил повторять старик Сократ: «Сердце, смирись, ты терпело и горшие беды»[163]. Это — муж с железным телом и духом, но он вполне человечен, а потому заслуживает прощения.

Все дело в том, что ахейские критерии нравственного суждения столь же отличны от наших, сколь доблести войны отличаются от добродетелей мира. Ахеец живет в неупорядоченном, тревожном, голодном мире, где каждый должен быть собственным стражем, держа наготове стрелы и копье, и уметь безмятежно взирать на потоки крови. «Жадное брюхо, — объясняет Одиссей, — унять никому не под силу Из-за него спускаются на воду корабли со скамьями для гребцов, неся зло врагам по беспокойному морю»[164]. Поскольку ахеец не ведает безопасности дома, он не соблюдает ее и в чужой земле; вполне справедливо, что каждый слабак становится его добычей; высшей доблестью, по его мнению, является отважный и безжалостный ум. Его доблесть (virtue) — это virtus, буквально, мужественность, arete, свойство Ареса, или Марса. Добр не тот, кто мягок и снисходителен, верен и хладнокровен, трудолюбив и честен; добр тот, кто сражается отважно и умело. Плох не тот, кто слишком много пьет, лжет, убивает и предает, но тот, кто труслив, глуп или слаб. В пору цветущей юности европейского мира ахейские греки были ницшеанцами задолго до Ницше и Фрасимаха.