Его первыми мерами были простые, но решительные экономические реформы. Он разочаровал крайних радикалов, не сделав ни шагу к переделу земли; такая попытка означала бы гражданскую войну, воцарение хаоса на целое поколение и быстрое возвращение неравенства. Но посредством своей знаменитой сисахфии (seisachtheia), или «стряхивания бремени», Солон, по словам Аристотеля, аннулировал «все долги, причитались ли они частным лицам или государству»[385][386]; одним ударом он освободил аттические земли от всех закладных. Все лица, обращенные в рабство или закрепощенные за долги, были отпущены на волю; проданные за границу были вытребованы обратно и освобождены; на будущее такое закабаление было запрещено. Люди остаются людьми: некоторые друзья Солона, прослышав о его намерении аннулировать долги, купили по закладным крупные участки земли, а позднее удержали их при себе, не выкупив их из залога; со свойственным ему огоньком юмора Аристотель сообщает, что это легло в основу многих состояний, которые «в позднейшие времена считались восходящими в незапамятную древность»[387]. Солона подозревали в том, что он был замешан в этом сговоре и нажился на нем, пока не выяснилось, что после принятия своего закона он понес большие убытки, будучи крупным кредитором[388]. Богатые неопровержимо доказывали, что этот закон — не что иное, как конфискация; но в течение десяти лет все пришли к единодушному выводу, что данная мера спасла Аттику от революции[389].

О другой Солоновой реформе трудно говорить с определенностью. Солон, отмечает Аристотель, «заменил Филоновы меры» — т. е. эгинскую монету, использовавшуюся в Аттике прежде, — «евбейской системой с более крупными делениями и сделал так, что мина[390], содержавшая прежде семьдесят драхм, отныне равнялась сотне»[391]. Согласно более полному сообщению Плутарха, Солон «сделал так, что мина, прежде стоившая семьдесят три драхмы, отныне стоила сто; тем самым, хотя количество денег в обращении осталось прежним, их ценность снизилась; это оказалось значительным благодеянием для тех, кому предстояло расплачиваться с крупными долгами, и не принесло убытка кредиторам»[392]. Только мягкий и щедрый Плутарх мог изобрести форму инфляции, облегчающую положение должников без ущерба для кредиторов; впрочем, не станем забывать, что в иных случаях половина лучше, чем ничего[393].

Более долговечными, чем эти экономические реформы, были исторические декреты, создавшие Солонову конституцию. Солон предварил их актом амнистии, освободившим или восстановившим в правах всех политических изгнанников и заключенных, кроме лиц, пытавшихся узурпировать власть в государстве. Он отменил — напрямую или косвенно — большинство законов Драконта; закон, касающийся убийства, остался нетронутым[394]. Революцией было уже то, что законы Солона относились ко всем свободным гражданам без исключения; богатые и бедные были отныне связаны одинаковыми ограничениями и подлежали одинаковым наказаниям. Понимая, что его реформы стали возможными благодаря поддержке купеческого и промышленного классов, рассчитывающих на получение значительной доли в правительстве, Солон разделил население Аттики на четыре группы сообразно с их богатством: первую составили пентакосиомедимны, или «пятисотмедимные», чей ежегодный доход достигал пятисот мер продукции или ее эквивалента[395]; вторую — всадники (hippes), чьи доходы превышали триста и не доходили до пятисот мер; третью — зевгиты (zeugitai) с доходами от двухсот до трехсот мер; четвертую — феты (thetes), или прочее свободное население. Почести и налоги определялись в соответствии с той же шкалой, и пользоваться первыми можно было только после уплаты последних; более того, первый класс должен был вносить двенадцатикратную, второй — десятикратную, третий — только пятикратную сумму своего ежегодного дохода; налог на имущество был в действительности прогрессивным подоходным налогом[396]. Четвертый класс был освобожден от прямого налогообложения. На должности архонта или главнокомандующего могли избираться только представители первого класса; представители второго избирались на второстепенные государственные посты и служили в коннице; третий класс обладал привилегией составлять тяжеловооруженную пехоту; из четвертого государство рекрутировало простых воинов. Такая своеобразная классификация ослабила родовой строй, на который опиралась власть олигархии, и установила новый принцип «тимократии» — правление чести или престижа, определяемых на основании налогооблагаемого богатства. Схожая «плутократия» господствовала на протяжении шестого и части пятого века в большинстве греческих кблонир.

Во главе нового правительства Солоновы законы оставили старый сенат Ареопага, немного потерявший в своей исключительности и полномочиях, открытый ныне для всех членов первого класса, но все еще располагающий верховной властью над народом и должностными лицами государства[397]. Под ним он поставил новую булё, или Совет Четырехсот, в который каждое из четырех племен выдвигало по сто членов; этот совет отбирал, проверял и подготавливал все вопросы, выносившиеся на рассмотрение народного собрания. Ниже этой олигархической надстройки, снискавшей признательность «сильных», Солон — возможно, добровольно и преднамеренно — поместил демократические в основе своей институты. Была возвращена к жизни старинная экклесия гомеровской эпохи, и все граждане приглашались участвовать в ее заседаниях. Это собрание ежегодно избирало архонтов из «пятисотмедимников», которые затем подлежали утверждению со стороны Ареопага; оно в любой момент могло допросить этих должностных лиц, отрешить их от должности и наказать; по истечении же срока их полномочий оно изучало их поведение на посту в течение года и при желании могло воспрепятствовать их обыкновенному вступлению в сенат. Еще более важным — хотя на первый взгляд это и не так — было предоставление низшему классу граждан полного равенства с высшими классами при избрании по жребию в гелиею — коллегию шестисот присяжных, составлявших различные суды, где рассматривались все преступления, кроме убийства и государственной измены, и куда могла быть подана апелляция на любые действия магистратов. «Иные полагают, — говорит Аристотель, — что Солон намеренно ввел в свои законы неясности, чтобы позволить простонародью использовать свою судебную власть для приобретения большего политического веса»; как добавляет Плутарх, «поскольку их разногласия не могли быть согласованы с буквой закона, им приходилось обращаться со всеми своими делами к судьям, бывшим, в известном смысле, хозяевами законов»[398]. Праву апелляции к народным судам было суждено оказаться отправной точкой и цитаделью афинской демократии.

К этому фундаментальному законодательству — важнейшему в афинской истории — Солон присовокупил смесь законов, решавших менее значительные проблемы его времени. Прежде всего он легализовал индивидуализацию собственности, к тому времени уже закрепленную обычаем. Если у человека имелись сыновья, после его смерти имущество должно было быть поделено среди них; если он умирал бездетным, он мог завещать кому пожелает то имущество, которое прежде автоматически возвращалось к роду[399]. С Солона в Афинах берет свое начало право и узаконение завещаний. Сам будучи деловым человеком, Солон стремился стимулировать коммерцию и промышленность, предоставляя гражданство всем чужеземцам, искусным в ремеслах и переселявшимся вместе с семьей на постоянное жительство в Афины. Он запретил вывоз любой сельскохозяйственной продукции, за исключением оливкового масла, надеясь обратить людей от. выращивания избыточного урожая к работе в промышленности. Он провел закон, по которому сын освобождался от обязанности опекать отца, не обучившего его какому-нибудь особому ремеслу[400]. Для Солона — в отличие от позднейших афинян — ремесла обладали большой самостоятельной ценностью и достоинством.

Солон провел законы даже в полной подводных камней сфере нравов и манер. Постоянная праздность была возведена в преступление, и ни один гражданин, ведущий жизнь распутника, не имел отныне права выступать перед народным собранием[401]. Он легализовал и обложил налогом проституцию, учредил публичные дома, получавшие лицензию и находившиеся под контролем государства, и на доходы от них воздвиг храм Афродите Пандемос. «Здравствуй, Солон, — пел его восторженный современник. — Ты купил публичных женщин на благо городу, на благо нравственности города, полного энергичных юношей, которые — не будь твоего мудрого установления — принялись бы изо всех сил досаждать порядочным женщинам»[402]. Он установил щадящий штраф в сто драхм за изнасилование свободной женщины, но каждый, кто заставал прелюбодея на месте преступления, был вправе убить его без промедления. Он ограничил размер приданого, желая, чтобы браки заключались в силу привязанности между молодыми и ради воспитания детей; по-детски наивный, он воспретил женщинам иметь более трех нарядов. Его просили ввести законы против холостяков, но он отказался, сказав, что, в конечном счете, «жена — это бремя, нести которое нелегко»[403]. Он запретил злословить о мертвых и бранить живых в храмах, судах, общественных местах или на играх; однако даже он не заставил смолкнуть местных говорунов: в Афинах, как и у нас, слухи и клевета считались неотъемлемой принадлежностью демократии. Он постановил, что те, кто во время раздоров не примет ни одной из сторон, лишаются гражданских прав, так как чувствовал, что безразличие публики означает крушение государства. Он осудил пышные церемонии, роскошные жертвоприношения или продолжительный плач на похоронах, ограничив количество предметов, которые можно было погребать вместе с покойником. Он установил разумный закон — источник афинской храбрости из рода в род, — по которому сыновья павших на войне воспитываются и получают образование за счет правительства.