Ко всем этим законам Солон присоединил наказания, более мягкие, чем у Драконта, но все же суровые; каждому гражданину он предоставил право возбуждать судебное дело против всякого, кого тот считал виновным в каком-либо преступлении. Чтобы его законы пользовались большей известностью и уважением, он записал их во дворе арохонта-басилея на деревянных цилиндрах, или призмах, которые можно было поворачивать и читать. В отличие от Ликурга, Миноса, Хаммурапи и Нумы, он не притязал на то, что законы ниспосланы ему богом; это обстоятельство также многое говорит о настроении эпохи, города и законодателя. От приглашения сделаться постоянным диктатором он отказался, заявив, что диктатура — «забава превосходнейшая, да вот беда: нет из нее исхода»[404]. Радикалы критиковали его за неспособность установить имущественное и политическое равенство; консерваторы бранили его за допуск простонародья в суды и предоставление им права голоса; даже его друг Анахарсис — капризный скифский мудрец — смеялся над новой конституцией, говоря, что отныне мудрецы будут говорить, а глупцы решать. Кроме того, добавлял Анахарсис, среди людей невозможно установить прочную справедливость, потому что сильные или ловкие исказят любые законы себе на пользу; закон — это паутина, которая ловит мелкую мошку и не способна удержать больших жуков. Солон принимал все эти замечания добродушно, допуская, что его законы несовершенны; на вопрос, дал ли он афинянам лучшие законы, Солон отвечал: «Нет, но наилучшие из тех, что они могли принять»[405] — наилучшие из тех, что могли быть признаны всеми группировками и заинтересованными сторонами в Афинах того времени. Он следовал средним путем и сохранил государство; он был хорошим учеником Аристотеля еще до рождения Стагирита. Традиция приписывала ему изречение, начертанное на храме Аполлона в Дельфах, μηδέν αγαν — «ничего через меру»[406]; греки единодушно причисляли его к Семи Мудрецам.
Лучшим доказательством его мудрости стала долговечность его законодательства. Несмотря на тысячи изменений и усовершенствований, несмотря на временные диктатуры и не затрагивающие государственных основ революции, пять веков спустя Цицерон имел полное право утверждать, что в Афинах по-прежнему действуют законы Солона[407]. С юридической точки зрения, его работа ознаменовала окончание правления посредством непредсказуемых и изменчивых декретов и начало правления с помощью писаного и устойчивого права. На вопрос, что делает государство упорядоченным и благоустроенным, он ответил: «Когда народ повинуется правителям, а правители — закону»[408]. Его законодательству Аттика обязана освобождением своих земледельцев из крепостной зависимости и образованием класса имущих крестьян, чья собственность на землю делала небольшие афинские армии вполне достаточными для сохранения свободы из поколения в поколение. Когда на исходе Пелопоннесской войны было предложено оставить право голоса только свободным землевладельцам, всего пять тысяч свободных обитателей Аттики оказались неспособны отвечать этому требованию[409]. В то же время торговля и промышленность были освобождены от политических пут и финансовых неудобств, встав на путь энергичного развития, которое превратит Афины в коммерческого лидера Средиземноморья. Новая аристократия богатства ценила ум выше происхождения, стимулировала науку и образование и подготовила — материально и духовно — культурные достижения Золотого века.
В 572 году, в возрасте шестидесяти шести лет, прослужив двадцать два года архонтом, Солон покинул свой пост и отошел от общественной деятельности; связав афинских должностных лиц клятвой не изменять его законы в течение десяти лет[410], он сел на корабль, чтобы повидать цивилизации Египта и Востока. Очевидно, именно тогда он сделал свое знаменитое замечание: «Старею, вечно учась»[411]. В Гелиополе он, по словам Плутарха, изучал египетскую историю и науку под опекой жрецов; говорят, что от них он узнал о затонувшем континенте — Атлантиде, сказание о которой он излагал в незавершенном эпосе; два столетия спустя эта поэма пленит наделенного богатым воображением Платона. Из Египта он отплыл на Кипр и составил законы для города, который в его честь был переименован в Солы[412]. Геродот[413] и Плутарх проявляют чудеса памяти, описывая его непринужденную беседу в Сардах с лидийским царем Крезом: легендарный богач, нарядившийся во все свои украшения, спросил Солона, не считает ли тот его, Креза, счастливцем; и Солон с греческой дерзостью отвечал:
«Царь Лидийский! Нам, эллинам, бог дал способность соблюдать во всем меру; а вследствие такого чувства меры и ум нам свойствен какой-то робкий, по-видимому, простонародный, а не царский, блестящий. Такой ум, видя, что в жизни всегда бывают всякие превратности судьбы, не позволяет нам гордиться счастьем данной минуты и изумляться благоденствию человека, если еще не прошло время, когда оно может перемениться. К каждому незаметно подходит будущее, полное всяких случайностей; кому бог пошлет счастье до конца жизни, того мы считаем счастливым. А назвать счастливым человека при жизни, пока он еще подвержен опасностям, — это все равно что провозглашать победителем и венчать венком атлета, еще не кончившего состязания; это дело неверное, лишенное всякого значения»[414].
(Перевод С. И. Соболевского)
Это восхитительное описание того, что греческие драматурги подразумевали под hybris — дерзостным преуспеянием; от него веет эклектической мудростью Плутарха; мы можем только сказать, что Плутарх изложил это предание лучше Геродота и что оба рассказа, по-видимому, относятся к жанру фиктивных диалогов. Смерть Солона и Креза самым очевидным образом подтвердила скептицизм этой проповеди. Крез был низложен Киром в 546 году и (если переложить Геродота на язык Данте), бедствуя, со слезами вспомнил о счастливом времени своего величия и откровенном предостережении грека. Солон, вернувшийся умирать в Афины, застал ниспровержение своей конституции и установление диктатуры, уверившись в мнимой тщетности всех своих трудов.
После его отъезда из Афин конфликтующие группировки, которые он укротил на целое поколение, возобновили естественную игру политики и интриги. Как и в страстные дни Французской революции, за власть боролись три партии: «прибрежные» (паралы), возглавляемые портовыми купцами; «равнинные» (педиеи), предводительствуемые богатыми землевладельцами, которые ненавидели Солона; и «горные» (диакрии), состоявшие из крестьян и городских наемных работников, все еще жаждавших передела земли. Как Перикл сто лет спустя, Писистрат — аристократ по происхождению и состоянию, манерам и вкусам — взял на себя руководство простонародьем. Однажды в народном собрании он показал рану, утверждая, что ее нанесли враги народа, и просил о личной охране. Солон возражал; зная хитрость своего родственника, он подозревал, что рану нанес себе сам Писистрат и что личная охрана откроет ему путь к диктатуре. «Мужи афиняне, — предостерегал он, — одних из вас я мудрее, других — храбрее: мудрее тех, кто не понимает коварства Писистрата, и храбрее тех, кто все сознает, но из страха молчит»[415]. Тем не менее собрание проголосовало за то, чтобы Писистрата сопровождал отряд из пятидесяти телохранителей. Писистрат собрал не пятьдесят телохранителей, а четыреста, захватил Акрополь и провозгласил диктатуру. Солон, сообщив афинянам, что, по его мнению, «каждый из вас по отдельности шествует поступью лиса, но все вместе вы — стадо гусей»[416], вывесил оружие и щит за дверь в знак отказа от политической деятельности и посвятил свои последние дни поэзии.
Богатые «прибрежные» и «равнинные» на время объединили свои силы и изгнали диктатора (550). Но Писистрат тайно заключил мир с «прибрежными» и, вероятно, не без их соучастия возвратился в Афины при обстоятельствах, которые, казалось, подтверждают суждение Солона о коллективном разуме горожан. Статная красавица, облаченная в доспехи и наряд городской богини Афины, гордо восседая на колеснице, ввела в город войско Писистрата, в то время как глашатаи объявляли, что сама богиня-покровительница Афин возвращает его к власти (550). «Горожане, совершенно уверенные в том, что женщина и есть настоящая богиня, — говорит Геродот, — пали перед ней ниц и приняли Писистрата назад»[417]. Вожди «прибрежной» партии вновь обратились против него и изгнали его вторично (549), но в 546 году Писистрат снова возвратился, разгромил высланное против него войско и на этот раз утвердил свою диктатуру на девятнадцать лет, в течение которых мудрость его политики почти искупила его колоритную неразборчивость в средствах.