В пору расцвета эта цивилизация поразительно урбанистична. «Илиада» говорит о «девяноста городах» Крита, и греки, которые их покорили, были ошеломлены Плотностью населения; даже сегодня исследователя охватывает трепет, когда он стоит перед разрушенными лабиринтами вымощенных и оснащенных сточными канавами улиц, пересекающихся переулков и бесчисленных лавок или домов, что сгрудились вокруг некоего торгового или правительственного центра, как бы побуждаемые к сплочению стадностью, присущей людям робким и разговорчивым. Величием отмечен не только кносс, дворцы которого столь безмерны, что воображение, вероятно, преувеличивает значение города, бывшего главным источником и потребителем богатств. Напротив — на южном побережье острова — находится Фест, из чьей гавани, по словам Гомера, «силой ветра и волн темноносые корабли несутся в Египет»[22]. Обращенная на юг торговля минойского Крита изливается отсюда товарами северных купцов, которые доставляют свои грузы по суше, избегая дальнего обходного пути по ненадежному морю. Фест становится критским Пиреем, которому больше по нраву торговля, чем искусство. И все же дворец его владыки — строение, которому не откажешь в величии: к нему ведут ступени шириной в четырнадцать метров; его залы и дворы вызывают в памяти Кносс; центральный двор представляет собой вымощенный прямоугольник площадью в 930 квадратных метров; его мегарон, или гостиная, имеет площадь в 280 квадратных метров, превосходя размерами даже огромный «Зал двойного топора» в северной столице.

В трех с небольшим километрах к северо-западу лежит Агия Триада, где в «царской усадьбе» (название, данное ей воображением археологов) владыка Феста искал спасения от летнего зноя. Восточная оконечность острова в минойские дни изобиловала небольшими поселками: гаванями, как Закро или Мохлос, деревнями, как Пресос и Псира, жилыми кварталами, как Палекастро, центрами производства, как Гурния. Главная улица Палекастро хорошо вымощена и снабжена системой канализации; вдоль нее выстроились ряды просторных домов; один из них имел на сохранившемся этаже двадцать три комнаты. Гурния может похвалиться проспектами, вымощенными гипсом, домами, выстроенными без применения известкового раствора, мастерской кузнеца с сохранившейся наковальней, мастерской плотника с набором инструментов, маленькими фабриками, где кипела работа по металлу, изготавливалась обувь, производились вазы и ткани, рафинировалось масло; современные рабочие, которые производят раскопки и находят здесь треножники, сосуды керамику, печи, светильники, ножи, ступки, шлифовальные приспособления, крючки, булавки, кинжалы и мечи, дивятся разнообразию изделий и оборудования и называют Гурнию he mechanike polis — «городом машин»[23]. По нашим стандартам, малые улицы Гурнии весьма узки — не более, чем переулки в стиле полутропического Востока, испытывающего страх перед солнцем; прямоугольные дома из дерева, кирпича или камня обходятся, как правило, единственным этажом. Однако на некоторых среднеминойских пластинках, извлеченных из-под земли в Кноссе, изображены дома в два, три, даже четыре этажа, иной раз с чердаком или башенкой; на верхних этажах этих нарисованных домов видны окна с красными стеклами из неизвестного материала. Двойные двери, вращающиеся на стержне, сделанном, по-видимому, из древесины кипариса, выходят из комнат первого этажа на тенистый двор. Лестницы ведут на верхние этажи и крышу, где критянин спит, если ночи выдаются чересчур жаркими.

Оставаясь вечерами дома, он освещает комнату, сжигая масло — сообразно со своими доходами — в глиняных, стеатитовых, гипсовых, мраморных или бронзовых светильниках[24].

Об играх, в которые он играет, нам известны одна-две детали, не более. Дома он предпочитает некую разновидность шахмат — в руинах кносского дворца обнаружена великолепная игральная доска, обрамленная слоновой костью, с клетками из серебра и золота и каймой, отделанной семьюдесятью двумя маргаритками из благородного металла и драгоценного камня. В полях он пылко и отважно предается охоте, ведомый полудикими котами и изящными чистокровными псами. В городах он покровительствует кулачным бойцам, а на своих вазах и рельефах изображает разнообразные состязания, в которых легковесы обмениваются ударами голыми руками и пинают друг друга ногами, мужественно дубасят друг друга средневесы в украшенных перьями шлемах, а заботливо экипированные шлемами, наскульниками и большими, набитыми ватой перчатками тяжеловесы бьются, пока один из них не упадет без сил на землю, а другой не встанет над соперником, сознавая величие своей победы[25].

Однако самое сильное возбуждение охватывает критянина, когда он пробивается сквозь праздничную толпу, заполнившую амфитеатр, чтобы лицезреть мужчин и женщин, которые глядят в лицо смерти, выйдя против огромного разъяренного быка. Вновь и вновь изображает он сцены этой здоровой потехи: отважный охотник захватывает лакающего воду из пруда быка, вскакивая верхом ему на шею; профессиональный укротитель выкручивает животному голову, дабы приучить его терпеливо сносить докучные трюки акробата; искусный циркач — тонкий и проворный — встречает быка на арене, хватает его за рога, подпрыгивает вверх, перелетает через его спину и приземляется в объятия напарницы, озаряющей сценку своей грацией[26]. Это искусство древнее даже для минойского Крита; на глиняном цилиндре из Каппадокии, датируемом 2400 г. до н. э., изображена схватка с быком — столь же решительная и опасная, как на описанных фресках[27]. На мгновение нашим склонным к чрезмерному упрощению умам приоткрывается противоречивая сложность человека, ибо мы понимаем, что эта кровавая, бодрая и смелая потека, пользующаяся популярностью и поныне, стара, как сама цивилизация.

Возможно, критянин жесток, но он, несомненно, религиозен, чисто по-человечески смешивая фетишизм и суеверие, идеализм и благоговение. Священными он считает горы, пещеры, камни, число три, деревья и столбы, солнце и луну, козлов и змей, голубей и быков; едва ли что-нибудь может укрыться от его теологии. Он представляет себе воздух наполненным благими и демоническими духами и передает грекам лесной и эфирный народ дриад, силенов и нимф. Он не поклоняется фаллической эмблеме, но со священным трепетом почитает порождающую витальность быка и змеи[28]. Так как смертность на Крите высока, он преданно чтит плодородие и, возвысившись до понятия антропоморфного божества, представляет его себе в образе богини-матери с щедрыми сосцами и крутыми боками, с пресмыкающимися, которые обвиваются вокруг ее рук и груди, свертываются клубком в ее волосах или гордо выгибаются над ее головой. Он видит в ней фундаментальный факт природы: величайший враг человека, смерть, одолевается мистической способностью женщины к воспроизведению рода; и он отождествляет эту способность с божеством. Богиня-мать представляется ему источником всего живого — как в растениях и животных, так и в человеке; фауна и флора окружают ее образ потому, что своим существованием они обязаны ее творческой плодовитости, служа тем самым ее символами и эманациями. Иногда она является ему, держа на руках свое божественное чадо — Велхана, которого она родила в горной пещере[29]. Созерцая этот древний образ, мы видим в нем Исиду и Гора, Иштар и Таммуза, Кибелу и Аттиса, Афродиту и Адониса и ощущаем единство доисторической культуры, преемственность религиозных представлений и символов Средиземноморья.

Критский Зевс, как греки называют Велхана, занимает в сердце критян меньшее место, чем его мать. Но значение его растет. Он становится олицетворением оплодотворяющего дождя, той влаги, которая в этой религии, как и в философии Фалеса, лежит в основе всех вещей. Он умирает, и из поколения в поколение на горе Юктас показывают его гробницу — наделенный воображением путешественник и сегодня заметит здесь его величественный профиль; он восстает из могилы символом возрождающейся вегетации, и жрецы-куреты, танцуя и ударяя щитами о щиты, празднуют его чудесное воскресение[30]. Иногда его, как бога плодородия, мыслят воплотившимся в священного быка; как гласит критский миф, именно в образе быка он сходится с супругой Миноса Пасифаей, которая рождает ему чудовищного Миноса-быка — Минотавра.