Между пеноблоками на уровне колен была одна длинная доска, которая служила полкой для кастрюль, сковородок и посуды, в то время как доска сверху, накрытая дешёвой плёнкой, держала маленькую кофеварку, тостер и электроплитку с одной конфоркой.

И всё.

— Господи, — еле слышно произнёс Бо.

Пока Бо был так или иначе занят, Эрик пересёк комнату, поставил свой рюкзак рядом со столом и достал ноутбук. Положив компьютер на стол, он развернулся и, прислонившись к столу, повернулся прямо к Бо.

— Теперь ты видишь, почему я не поощряю гостей?

Бо всё ещё был слишком ошеломлён, чтобы думать ясно, не говоря уже о тактичности.

— Здесь вообще законно проживать?

— Сомневаюсь. Но в целом сойдёт.

— Для чего?

— Укрывает от дождя и даёт мне место для складирования вещей, вместо магазинной тележки или картонной коробки.

— Разница не велика. Почему ты здесь живёшь?

— Потому что это дёшево, а после оплаты обучения, книг, бензина для машины и еды, на изысканность мало что остаётся. А что и остаётся, я лучше потрачу на то, чтобы провести время с друзьями, чем на оплату места, где только ночую.

Бо виновато подумал обо всём пиве, которое они с Эриком выпили, и о пиццах, которые разделили.

— Если всё так тяжело, почему ты не живёшь в общежитии в кампусе? Там должно быть лучше, чем здесь.

— В каких-то смыслах лучше, но ещё и дороже, и хоть я мог бы использовать для оплаты часть своей материальной помощи, у меня уже достаточно студенческих кредитов — не говоря уже о медицинских счетах, которые мне удалось приобрести — и с этими долгами я не расплачусь даже на пенсии. Кроме того, я устал жить с соседями. Не говоря уже о других парнях в общежитии, большинство из которых не против, но некоторые начинают вызывать проблемы.

— Ты говоришь о тех, кто ненавидит геев? — спросил Бо, но Эрик покачал головой.

— Нет, с такими я могу разобраться. На самом деле меня сводят с ума неопределившиеся бисексуалы.

— Неопределившиеся бисексуалы? Я даже не знаю, что это значит.

— Это значит именно то, что кажется. Это люди, которым интересно, как обстоят дела по другую сторону забора. Либо потому, что они считают, что могут быть геями или бисексуалами и хотят узнать наверняка, либо потому, что довольно уверены, что они не геи и не бисексуалы, но думают: «Какого чёрта? Почему бы не попробовать?» В любом случае, тяжеловато переспать с кем-то и узнать, что на самом деле ты этому человеку не нравишься, а тебя просто используют как лабораторную крысу для экспериментов со своей ориентацией.

Должно быть, на лице Бо что-то отразилось, часть беспомощности, которую он чувствовал, потому что Эрик произнёс:

— Слушай, Бо, это мой выбор, ладно? У меня теперь есть степень, и я могу найти работу, если захочу. Могу переехать в квартиру получше, учиться по ночам. Я не хочу. Я устал быть студентом. Я просто хочу разобраться со всем этим окончательно, чтобы начать жить своей жизнью. Так что до тех пор... мне хватит этого.

Бо не совсем мог поверить в то, что слышит.

— А тебе никто не может помочь? Родители, например?

Когда Эрик отвёл взгляд, Бо почувствовал знакомое раздражение.

— В чём дело? Для тебя это слишком личный вопрос? — когда Эрик не ответил, он надавил. — Слушай, я понимаю, мы мало друг друга знаем, но я должен быть твоим другом. И время, которое мы проводим вместе, это не приём у психотерапевта, где ты, как доктор, задаёшь все вопросы, а я, как пациент, должен на них отвечать. Общение должно идти с обеих сторон, иначе это вовсе не общение. Это просто шум на заднем плане.

— Ты прав, — Бо был удивлён, что Эрик с такой готовностью согласился. Он думал, что будет намного тяжелее. — Всё должно быть взаимно. Опять же... это то же самое, что ты приходишь сюда и видишь это место. У тебя есть все права задавать вопросы, но дело твоё, если ответы тебе не понравятся.

— Какими бы ни были ответы, я с ними разберусь. Я просто хочу знать.

— Хорошо. Что ты хочешь знать?

Бо хотел узнать об Эрике тысячи вещей, но решил начать с самого уместного на данный момент вопроса.

— Почему твои родители не могут помочь тебе платить за учёбу?

Хоть Эрик стоял неподвижно, его голос оставался спокойным и ровным.

— Родители не могут мне помочь, потому что, в точном смысле слова, у меня родителей нет. Очевидно, у меня есть мать и отец, но они никогда не были женаты. По крайней мере, не друг на друге.

— Ну не поженились они, и что? Твой папа должен был платить алименты или что-то такое, верно? Он не может сейчас тебе помочь?

— Мой папа — если ты хочешь так его называть — не в состоянии сейчас кому-либо помогать, потому что должен отсидеть в тюрьме от семи до десяти лет за второе вооружённое ограбление.

Будто его ударили под дых, Бо резко выдохнул, но Эрик его проигнорировал.

— Это предполагая, что мой отец действительно тот, на кого указала моя мать. Что, с моей матерью, ещё не факт. У неё, скажем так, «проблемы» с тем, чтобы говорить правду.

Чувствуя тошноту, Бо произнёс:

— Ну и что, что у неё проблемы. Она всё равно твоя мать. Она не может тебе помочь?

— Наверное, могла бы, если бы я захотел попросить.

— Почему не просишь?

— Потому что она уже достаточно наработалась, — сказал Эрик, и Бо услышал, как его голос слегка смягчился. — Видишь ли, ей было всего шестнадцать, когда я родился. И хоть её родители в ранние годы помогали достаточно, чтобы она закончила старшую школу, после этого они умыли руки в плане того, что касалось нас обоих. Чтобы отдать должное, я должен сказать, что она по большей части прилично со всем справлялась. Она работала на двух работах, иногда на трёх, пытаясь сохранить нам крышу над головой и обеспечить еду на стол. Было тяжело, но она справлялась. Но даже когда был маленьким, я знал, что её не особо интересует материнство. А ещё меньше родительство в целом. Она хотела просто провести это время, пока я не стану достаточно взрослым, чтобы она вернулась к своей жизни. Думаю, она видела это как маленькую ошибку, за которую расплачивалась следующие пятнадцать лет.

— Пятнадцать лет? — спросил Бо. — Что случилось потом?

— Ничего ужасного, если ты так подумал. Она просто познакомилась с парнем. На самом деле, с довольно милым парнем. Его зовут Ларри. Ларри кабельщик, если ты можешь в это поверить, потому что когда они встретились, он чинил кабель у нас дома. Когда они съехались, ей стало намного легче. Ей больше не пришлось делать всё самой.

— Забудь о ней... а как же ты?

— О, я по-прежнему оставался рядом, но к тому времени уже сам о себе заботился. Я работал практически с тех пор, как научился ходить — разносил газеты, стриг газоны, всякое такое — так что к тому времени, как появился Ларри, я уже по большей части сам за себя платил — покупал себе одежду, школьные принадлежности и прочее. Когда он переехал к нам, я начал проводить большинство свободного времени в библиотеке, что было хорошо, потому что я смог получить достаточную стипендию, чтобы покрыть почти весь свой первый год в колледже. Плюс, я ушёл из дома, что тоже было хорошо.

— Почему так?

— Давай просто скажем, что мы с Ларри не всегда сходились во взглядах на вещи, особенно в том, что касалось дисциплины. Видишь ли... я привык делать всё, что захочу, и не ценил его попытки мною командовать. С другой стороны, он не ценил то, что приходится делить время и внимание моей матери с болтливым подростком — особенно с геем. Так что мы избегали друг друга, пока я не закончил старшую школу и не уехал в колледж. Через две недели они вдвоём собрали вещи и переехали в Техас, и с тех пор я их больше не видел.

— Никогда?

— Нет. Мы обмениваемся открытками на день рождения, и она обычно присылает мне что-нибудь на Рождество. Я звоню ей на День матери, когда вспоминаю, но касательно всех намерений и целей, мы не вмешиваемся в жизни друг друга.

Не совсем готовый сдаться, Бо спросил:

— А что насчёт твоих бабушки и дедушки? Ты сказал, что они помогали, когда ты был маленьким. Сейчас они не могут ничего для тебя сделать?

Взгляд Эрика изменился так, как Бо никогда раньше не видел: глаза стали твёрдыми как изумруды, и такими же холодными.

— Я пытался однажды с ним связаться, когда совсем отчаялся. Они не хотели иметь со мной ничего общего. Видишь ли, отец моей матери глава церкви, и шестнадцатилетняя дочь, которая забеременела внебрачно, была для них большим позором. Так что можешь представить, что они почувствовали, когда узнали, что их единственный внук — гей. Не лучшая ситуация, как ты можешь представить. После нескольких резких слов с обеих сторон, мне очень вежливо указали на дверь и сказали никогда не возвращаться.