— При чем тут вскрытие какого-то трупа? — в недоумении спросил инспектор. — Разве священник скончался? Вы об этом и словом не обмолвились!

Студент смущенно посмотрел на инспектора:

— Нет, разумеется, нет! Я говорю о больном из палаты номер девятнадцать! В той палате было найдено мое прошение, которое я лично передал священнику в руки…

— …который, как вы выразились, вовсе не священник, — скептически заметил Нойман.

— Вот именно! — подтвердил студент. — Да, человек, выдававший себя за священника сумасшедшего летчика из семнадцатой палаты, навестил больного из девятнадцатой палаты! Тут что-то не так, господин криминал-инспектор! Хойслер из девятнадцатой палаты после его визита оказался мертв! Тут пахнет убийством!

— Вот как?! Надеюсь, вы и доказать это сможете?.. — Нойман никак не мог обойтись без насмешки.

— Я звонил по телефону господину советнику из консистории, он друг нашей семьи. Он-то мне и сказал, что в нашей общине был только один священник по фамилии Ланге, но он с тысяча девятьсот семьдесят восьмого года покоится в земле-матушке!

— Ну хорошо, я все проверю, — пообещал Нойман.

— Скажите, а вы можете так составить протокол, чтобы в нем не называлась моя фамилия? — робко спросил студент.

— Само собой разумеется, — пообещал ему инспектор.

Когда Райнер Либич ушел, Нойман подошел к окну и стал смотреть вниз, на уличную суету. Его интуиция, выработанная за сорок лет службы, подсказывала ему, что тут, пожалуй, пахнет преступлением. Хойслер служил в сети «МАД», его предполагали перевести в лазарет бундесвера, а затем отдать под суд военного трибунала. Кто знает, что за всем этим кроется?..

Судя по всему, это дело затрагивало интересы верхов, но опасность была вовремя устранена. Нойман отвернулся от окна и, подойдя к магнитофону, перемотал назад ленту, а затем нажал на кнопку «Стереть».

В зале для проведения траурных церемоний в первом ряду были заняты только пять стульев, перед гробом лежало мало венков. Ларго Генделя, звучавшее с магнитофона, неприятно громыхало в почти пустом помещении.

Раздался голос священника, читавшего из Библии: «Пусть бросит в него первый камень тот, кто сам греха не знает…»

О желании покойного быть погребенным в земле члены похоронной комиссии узнали только от Гундулы Ховельман, более того, они даже были не в курсе, что руководство фирмы «Лорхер и Зайдельбах» не являлось начальством Хойслера. Зайдельбах появился на траурной церемонии как представитель фирмы, и Гундула была благодарна доктору за то, что он проявил такое снисхождение к покойному. Рядом с Гундулой сидел старик Ховельман, представлявший своих коллег из охраны.

Траурная речь была очень короткой. Никто из присутствовавших, кроме Коринны и Фреда, не имели ни малейшего представления о том, при каких условиях умер Хойслер. В заключение церемонии зазвучал квартет Брамса. Растворились двери, и носильщики подняли гроб. На площади их уже поджидала другая траурная процессия, хоронящая своего усопшего.

Обтянутые резиновыми шинами колеса похоронного катафалка шуршали по посыпанной гравием дорожке. Сразу же за гробом шагал священник, который время от времени незаметно посматривал на часы. Рядом с ним шли Коринна и Фред Горица. Позади них шествовали Ховельман, Гундула и Зайдельбах. Доктор после вчерашнего пива выглядел каким-то больным.

Над открытым гробом пастор не стал много говорить и сравнивать яркий солнечный свет и пение птичек с солнцем закатившейся жизни, более того, он даже забыл упомянуть, что для Хойслера больше уже никогда не будет светить солнце и не будут цвести цветы.

Коринна даже не могла плакать, чувствуя, как стиснуто ее горло. Боль Гундулы прорвалась наружу, когда гроб опускали в землю. Старик Ховельман был мрачен, он понимал, какие отношения связывали Хойслера и его внучку.

На обратном пути, выходя из ворот кладбища, Зайдельбах, сникший и мрачный от чувства собственной вины, подошел к Коринне и взял ее руку, которую та, задумавшись, подала ему, но не проронил при этом ни единого слова.

От имени Коринны Горица пригласил присутствующих на похоронах на скромные поминки в ближайший ресторан. Там Коринна и Гундула, стоя в раздевалке, оказались друг перед другом, лицом к лицу.

Коринна почувствовала симпатию к этой девушке с темными растрепанными волосами, которые делали ее похожей на южанку. Она поняла Дитера, когда тот в одном из своих писем сообщил ей, что в ближайшем будущем он намерен серьезно подумать о своей дальнейшей жизни.

— Вы его любили, не правда ли? — тихо спросила Коринна.

Гундула молча кивнула. По ее щекам катились слезы. Коринна Хойслер прижала Гундулу к себе.

— Я никак не могу свыкнуться с мыслью, — прошептала она, — что его уже нет!..

— Я все равно стану его женой, — сказала Гундула. — Я не навсегда потеряла его — он продолжает жить во мне! У меня будет от него ребенок! Я рада, что он уже знал об этом!

— Гундула, девочка!.. — произнесла растроганная Коринна.

Вдвоем они подошли к столу. Ховельман и Горица инстинктивно почувствовали, что Коринна и Гундула понравились друг другу.

— Вы приехали из Мюнхена? — спросил Зайдельбах у Коринны.

— Да, — коротко ответила она, не чувствуя ни малейшей симпатии к представителю фирмы, погубившей ее брата.

— Господин доктор тоже ботаник, — заметил Ховельман, который слышал как-то от Хойслера, что его сестра Коринна изучает ботанику.

— Вот как?.. — в голосе девушки прозвучало некоторое любопытство.

Зайдельбах тоже был заинтересован. Разговор постепенно начал налаживаться. Оказалось, что Коринна была знакома с книгой Зайдельбаха по ботанике. Она спросила доктора о том, действительно ли он работает над новым трудом о флоре Люнебургской пустоши.

— Я написал уже не одну сотню страниц, — подтвердил доктор. — Жаль только, что работаю я нерегулярно!

Официант принес кутью, а от закусок все отказались: никто из присутствующих на похоронах не мог есть.

Коринна и Фред обменялись понимающими взглядами, и он сказал:

— Все, кто был знаком с Дитером, хорошо знают, что он ни при каких условиях не мог бы украсть деньги! Он действовал по приказу! Это я обязательно узнаю, тем более что теперь это ему уже не повредит! Вы можете это подтвердить, господин доктор?

Зайдельбах вдруг побледнел; он начал протирать стекла очков носовым платком, стараясь при этом не смотреть на Горицу.

— Я нарушу обещание молчать и скажу, что господин Хойслер был обер-лейтенантом бундесвера…

— …служившим в контрразведке, — добавил Горица.

— Этого я не знал, — заметил Зайдельбах. — В его обязанности входило организовать охрану нашей фирмы, и он превосходно справлялся с этим! Какие задания он выполнял помимо этого — мне неизвестно!

Они выпили по бокалу вина, и тут Фред Горица во всеуслышание заявил, что он вместе с сестрой умершего сделает все, чтобы пролить свет на загадочную историю с сейфом и не менее загадочную смерть Хойслера.

— Мы обязаны это сделать в знак уважения к его памяти, — сказал он в заключение.

— Я не верила газетам — тому, что было написано о Дитере, — проговорила Гундула и, повернувшись к своему деду, добавила: — Я не хочу, чтобы мой ребенок стыдился своего отца!

Ховельман растерянно посмотрел на внучку и заикаясь пролепетал:

— Уж не хочешь ли ты сказать, малышка, что ты…

— Да, хочу! У меня будет от него ребенок! Мы хотели пожениться!..

На лице старика застыло выражение глубокой печали: ему не хотелось, чтобы внучка пошла по пути его дочери и воспитывала ребенка без отца.

Доктор Зайдельбах сделал невероятное: он поднял свой бокал и залпом выпил его до дна, а затем сказал:

— Мне в этой истории многое неизвестно. Когда произошло несчастье, меня здесь не было: я был во Франкфурте. Однако я знал, что мой компаньон был своевременно проинформирован о готовящемся и устроил ловушку. Могу только сказать, что инициатором этой ловушки был не сам господин Лорхер, а его внебрачный сын но фамилии Крампен! — проговорив все это, Зайдельбах с облегчением вздохнул. — Злое предприятие ведет к злой цели, сказал в свое время Софокл. Вы даже не предполагаете, как скверно я себя чувствую! Могу я чем-либо помочь в вашем деле? — Доктор вопросительно посмотрел на Горицу.