Вечером юбиляр сидел дома в окружении внуков и правнуков и пил с ними чай, который сам заваривал в стаканах и чашечках, накрывая их крышками от кофейных баночек. Чай с пряниками и печеньем. Никаких деликатесов на столе не было: он всегда обходился тем, что в магазинах есть, что не надо просить у кого-то, потому что не любил, не умел и не думал просить. Брал сумочку, когда в город ехал, по пути заходил в магазин, покупал то, что на прилавках видел.

В будничной своей жизни он никогда не утруждал никого личными просьбами, никого не обременял собой. Даже там, где Герои Социалистического Труда обслуживаются вне очереди, он пристроится к очереди и выстоит ее, если кто-нибудь, узнав его, не подтолкнет чуть не силой вперед.

Однажды я попытался пожурить его за это неумение пользоваться заслуженными благами. Терентий Семенович сердито посмотрел на меня (он никогда не сердился, если собеседник выражал несогласие с ним и вопросах теории и практики, но мог прекратить разговор, а то и дружбу, когда чувствовал расхождение в нравственных позициях) и выговорил мне с укором:

— По-моему, каждому человеку необходимо самоограничение — таким образом он учится управлять своими желаниями, дабы не брали верх эгоизм и разные прихоти...

На следующее утро, как и договорились накануне, я приехал к нему чуть позже обычного. В доме ничто уже не напоминало о торжестве. Анна Терентьевна была в своей половине. Терентий Семенович сидел на табуретке у стола, на котором начинал шуметь чайник. Сидел нога на ногу, с книгой на коленях. Склонившись низко, он торопливо искал в ней что-то. Рядом. на свободной табуретке, лежало еще несколько книг. То было полное собрание сочинений Писарева в шести томах, издания 1894 года. Я уже снимал их с полки, читал места, помеченные Мальцевым.

— Вот, прочитай, что писал молодой человек строгого ума,— говорил Терентий Семенович.

«Если вы хотите образовать народ,— читал я,— возвышайте уровень образования в цивилизованном обществе».

— Это мысли Писарева о побуждении к учебе и знаниям. Двадцать четыре года было ему, когда он написал эту статью... Не перестаю удивляться уму этих людей. Двадцать восемь лет всего и прожил на свете... А Белинского, Чернышевского возьмите: писали о литературе, о литературных делах, а умом охватывали все стороны человеческой жизни и деятельности. — Помолчал, потом спросил: — Как думаете, есть сейчас такие критики, такие умы?

Задавая этот неожиданный для меня вопрос, Мальцев (так мне показалось) ждал, надеялся услышать утвердительный ответ. Больше того, мне подумалось, что отрицательный ответ способен разрушить в нем какие-то надежды, разрушить что-то такое, без чего жизнь наша в настоящем и будущем окажется скучной, без мысли, поддерживающей и ведущей человека. Но, пока я думал, он сказал:

— Наверное, есть, а мы их не знаем, не слышим их. Не слышим только потому, что нет пророка в родном отечестве, а ум и гениальность признаем лишь тогда, когда человека на кладбище снесут...

— Должно быть, есть,— согласился я и подумал вот о чем. Размышления великих критиков о русской литературе (о литературе, не о земледелии) привлекали и продолжают привлекать внимание Мальцева не меньше, чем ученые труды знаменитых естествоиспытателей. Потому, наверное, что в размышлениях этих (как и в обстоятельных суждениях Гоголя и Герцена, Льва Толстого и Жан-Жака Руссо, Рабиндраната Тагора и Садриддина Айни) Мальцев находит ту нравственную опору, без которой трудно было бы осознать жизнь, как без постижения философских трудов классиков материалистического учения трудно, а то и невозможно было бы решить ему те задачи, которые стоят перед агрономической наукой.

Пройдет всего несколько дней, и Мальцев подтвердит эти мысли:

— Меня и выучили и воспитали книги... Книги открывали мне прекрасный непознанный мир, а земля манила многими тайнами. Вот это ощущение тайны и стремление к познанию и побуждали меня к поиску, сначала к чисто практическому: «Что надо делать, чтобы пашня родила лучше?», а потом и к научному: «Почему пашня плохо родит и что, кроме старания, надо приложить к ней?»

Просматривая я листая книги, собранные в рубленом деревенском доме, я подумал вот о чем.

Мы хорошо знаем Мальцева. Не очень хорошо, но знаем, чем велик ученый Мальцев, какие проблемы его волнуют, против чего он борется и что отстаивает. Начинаем постигать и ту философию земледелия, которую исповедует он, опираясь на диалектические законы природы. А если бы, представим такое, мы не знали его? Смогли бы потомки узнать, что в наше с вами время жил и работал талантливый ученый? Думаю, что, перелистав и перечитав книги, которые он читал с карандашом в руках, статьи и книги, которые он написал сам, потомки наши вполне могли бы представить его облик, круг волновавших его проблем. И многое познать, обогатиться.

Признаюсь, до встречи с Терентием Семеновичем Мальцевым мне не доводилось проникать в мысли и чувства своих собеседников и таким вот способом — листая книги, ими прочитанные. Но никогда, ни с каким другим собеседником не оказывался я и в том неловком положении, когда вынужден был признаваться, что не читал ту или иную книгу, не знаю того или иного автора, а если и читал, то ничего не сохранил в памяти, ни одной мысли в прочитанной книге никак для себя не отметил, не перечитывал, не возвращался к ней, утешая и обманывая себя тем, что некогда.

И всякий раз, при каждой встрече поражался даже не тем, как быстро он находит нужную книгу — к этому я уже привык. Поражался безошибочному поиску выраженной в книге мысли, соответствующей теме разговора. Так ориентироваться в книгах может только человек начитанный и от природы наделенный необыкновенной памятью. Прочитав однажды, он надолго сохранял отысканные в книгах сокровища человеческой мудрости и потом щедро делился ими с собеседником.

Именно он, Терентий Семенович Мальцев, заново открыл для меня многих знакомых авторов, обратил мое внимание на те произведения, которые оставались почему-то незамеченными.

Вспоминаю свою первую встречу с Мальцевым, встречу до обидного запоздалую, но установившую добрые и прочные между нами отношения, породившие и оживленную переписку, и частые встречи то на родной его земле, то в Москве. Так вот, командировка моя кончалась. К тому же надо, как говорится, и честь знать — не день, не два, а две недели сижу неотлучно с Терентием Семеновичем. Мне-то на пользу, а он, думаю, утомился: с раннего утра до темного темна нескончаемые разговоры. Нет, говорил он, я слушал да иногда вопросы задавал. Одно мне мешало распрощаться — копию статьи он обещал дать: будет, не будет она опубликована, а размышления его о том, как нам каждый год быть с хлебом, мне пригодятся. Однако у него остался единственный экземпляр, и он отдал его на перепечатку.  Машинистка должна была к вечеру занести, но не занесла почему-то.

— Ладно,— сказал Терентий Семенович,— я утречком пораньше встану, возьму у нее и привезу в гостиницу. Заодно и с билетом на поезд помогу.

Что ж, я распрощался с интереснейшим собеседником (две недели как два дня пролетели), уехал в Шадринск, в гостиницу, чтобы переночевать, выспаться, а днем и на поезд. Решил: не видать мне статьи.

Под утро я проснулся от шума за окном. Слышу, у гостиницы остановилась машина, в гулкой предрассветной тишине хлопнула дверца. Похоже, что газик — только у него так хлопает дверца. Подумал: «Мальцев?..» Глянул на часы — нет и шести. А он если и приедет, то не в такую же рань. Но — стук в дверь. Открываю — Терентий Семенович... С каким-то пакетом в руке. Статью, значит, привез.

— Ты вчера уехал, а я все думал: что-то еще хотел прочитать тебе, да не прочитал. Только под утро вспомнил,— почти виновато проговорил Мальцев, снимая пальто и к столу присаживаясь. Сел, придвинул к себе настольную лампу и извлек из пакета «Письма об изучении природы» Герцена. — Вот послушай...

Он читает, я слушаю и пытаюсь, не производя лишнего шума, одеться — не приходилось мне еще вести беседу в таком вот виде.