Я попытался было отговорить Нонну Львовну от этой идеи, но она всем так понравилась, что меня никто не слушал.

Грустно, конечно, когда любимые тобой существа не хотят тебя выслушать, понять, но все же ты так любишь их, что всегда и за все прощаешь! Может быть, страх их потерять сделал из меня такого послушного зверька?!

И лишь одна только мысль – лишь бы войти в их нежное лоно, а там хоть трава не расти, лишь бы открыть эту загадочную дверь и опять проникнуть в их тайну!

Думается, что постоянное проникновение – суть ветра и Бога, а, проникая в него, мы проникаем в темный вечный лес, а потом обратно возвращаемся к себе, теряя по дороге божьи тайны…

Так иногда, глядя на разметавшуюся под тобой в экстазе женщину, ты вдруг видишь и ощущаешь Бога, божественное создание, раскрывшее тебе все свои окна и двери, всю свою сокровенную глубину, любую сжавшуюся звериным комочком смертную душу.

Этой ночью мы спали все вместе. Вера прижалась ко мне спиной, Мнемозина грудью, Капа прижалась щекой к моей щеке, а моя рука легла на живот Веры, чувствуя, как шевелится еще одно живое существо.

Ночь. Тишина. Только в углу курятника мышиный писк и шорох, а ближе к нам на насесте спокойное куриное дыхание, и тихое шуршание в кроличьих клетках.

И вот в такую минуту, когда все спят, а я не сплю, я думаю о Смерти. Почему-то мне она представляется темной громадой, съедающей и поглощающей всего меня.

Она наступает на меня, а я отбегаю.

Шум вентилятора из тепловой пушки и протяжное завывание метели за окном усиливают поток моих странных мыслей.

Какая-то смутная тревога в душе, какой-то удивительный страх и ожидание. Мои жены спят и ничего не видят.

Мнемозина смешно посапывает, едва ли не храпит, Вера спит с открытым ртом, ее нос совсем не дышит, а Капа спит беспокойно и даже разговаривает во сне.

– Ой, не надо! – говорит она, и по смыслу слов и интонации ее голоса, я понимаю, что она во сне разговаривает со своим отцом.

Мои пальцы исступленно гладят короткую стрижку Капы, и вскоре она затихает, прекращая свой бессмысленный разговор.

Опять сладкозвучная тишина, все во сне шевелятся, дышат и проживают еще одни невидимые никому жизни.

Почему-то я гляжу вниз в окно и вижу в свете луны кем-то отброшенную тень. Мне кажется, что это не тень столба или забора, а тень уже умершего человека.

– И что ему надо? – думаю я.

Неожиданно тень подлетает к окну и окно само становиться тенью. Какой, однако, странный разговор, состоящий из одного только молчания, я и тень беседуем с помощью созерцания.

Душа моя бессильна что-то вытащить из себя, и весь я как будто парализован каким-то неведомым страхом.

Будто какой-то странный туман окутывает весь курятник, я вижу, как тень за окном дрожит и увеличивается в размерах.

Я хочу закричать, но боюсь напугать своих жен, и больше всего боюсь напугать беременную Веру.

Дверь курятника неожиданно открывается, кто-то входит, тут же включает свет, я приглядываюсь и вижу, что это Филипп Филиппович, а сзади него вижу двух мужчин в черных плащах.

В руке одного из них пистолет.

– Просыпайтесь, дорогие, к вам гости приехали! – смеется Филипп Филиппович, глядя вверх на сеновал, и хотя нас за соломой почти не видно, уже понятно, что он знает, что мы спим на сеновале.

– Что такое?! – проснулась встревоженная Капа.

– Это я виновата, девочки, – заплакала уже проснувшаяся Мнемозина, – это я не выдержала и послала письмо своим родителям!

– Ну, и дура же ты! – заругалась Вера.

– Не надо ругаться, – сказал я и первым спустился по лестнице с сеновала вниз, следом за мной спустилась Капа, а Вера с Мнемозиной остались наверху.

– Ну, что, зятек, потешил себя, – усмехнулся с иронией Филипп Филиппович, – у вас тут гляжу целый зоопарк, и куры, и кролики! Только собаки почему-то нет! Никто вас не охраняет! Сами что ли себя охраняете?!

– Папа, пожалуйста, прекрати! – Капа взяла мою руку в свою, и я сразу же почувствовал ее нервное дрожание, дрожанье пальчиков, дрожанье тела и самой души!

– Даже не знаю, что с вами делать?! – Филипп Филиппович обвел рассеянным взглядом курятник, и с брезгливой гримасой смахнул с себя петушиное перо, случайно упавшее ему на плечо.

– Папа, ну, оставь нас! – заплакала Капа. – Ведь я люблю его! Неужели, тебе это не понятно?!

– Ишь, ты, как разошлась! – Филипп Филиппович подмигнул мне как старому знакомому, – дорвалась до сладкого!

И я задумался в эту минуту о том, что мы все несовершенные и незавершенные Богом создания, и что ни одному из нас никогда не откроется свет всемирной истины, свет, ослепляющий разум до безумья неведомых сил!

Может поэтому, сознание человека очень часто бывает похоже на муху, бьющуюся в паутине неведомых сил, особенно когда страх находит в нас свое уязвимое место.

– Оставайтесь здесь! А дочь я забираю! – Филипп Филиппович кивнул одному из своих подручных, и тот увел силой Капу за собой.

– Надеюсь, что мы не будем держать зла друг на друга?! – спросил меня Филипп Филиппович, протягивая мне свою руку.

– А за что я должен держать на вас зло, – ответил я хмуро, не протягивая ему своей руки.

– А действительно за что?! – Филипп Филиппович изобразил глупое удивленное лицо, и со смехом вышел из курятника с другим мужчиной, который держал в руке пистолет, сразу захлопнув дверь курятника.

Я попытался ее открыть, но она была чем-то закрыта, тогда я окликнул Веру с Мнемозиной, а сам побежал в избу. В избе входная дверь тоже была чем-то снаружи заложена.

– Ой, горим! – закричала из своей комнаты Нонна Львовна, уже взявшая из кроватки девочку.

Я вбежал в ее комнату и увидел в окнах взлетающие вверх языки пламени.

– Что будем делать?! – вбежали в комнату Мнемозина с Верой.

– Берите вещи, деньги, одевайтесь! – крикнул я, а сам, набросив на себя теплую куртку, и схватив топор, бросился в курятник.

Через какую-то минуту мне удалось выломать дверь топором. Дверь была закрыта, вставленной в дужки замка монтировкой.

Я выбежал на двор и увидел отъезжающие от нас два черных джипа. Потом кинулся обратно в избу, и помог женщинам с девочкой быстро собраться и выйти из избы.

Потом вынес коляску, тепловую пушку, пооткрывал клетки с кроликами, открыл люк в загоне свиньям, и выбежал.

Мнемозина, Вера и Нонна Львовна стояли около коляски с нашей Нонночкой, и плакали. Я подошел и приобнял их.

– Ничего, самое главное, мы живы, – выдохнул я, и плача вместе с ними, и радуясь тому, что все мы живы. Слава Тебе, Господи!

Послышался треск, я оглянулся и увидел, как падает крыша нашего дома. Из деревни на своем УАЗе к нам уже подъехал фельдшер Игнатов.

Он тут же усадил женщин с ребенком на заднее сиденье УАЗа, а мне помог поймать несколько кур и кроликов, и посадить их в один большой ящик с крышкой, который мы поставили в машине сзади вместе с тепловой пушкой.

– Хороший был домишко, – сказал Игнатов и закурил вместе со мной. – Отчего загорелся-то?! – спросил он.

– Наверное, от проводки, – соврал я.

– Так вам же совсем недавно проводку мой кум менял?! – удивился Игнатов.

– А может от сигареты, – смущенно улыбнулся я.

– Ну, ладно, не буду тебе душу бередить, – сказал Игнатов, – поехали, пока у меня поживете-переночуете! Сейчас самогоночки глотнете, успокоитесь!

– А как же жена?! – спросил я.

(Я уже знал, что жена фельдшера Олега Сергеевича Игнатова Ирка не любила нашу семью, особенно меня, и распространяла о нас по деревне нелестные слухи).

– А х*й с ней, с женой! – сплюнул Олег Сергеевич, – знаешь, как говорят, страшно видится, а выпьется – слюбится! – и бросил сигарету, и мы все сели в УАЗик, и поехали.

– Кстати, а где ваша Капитолина?! Чай, не сгорела?! – всполошился Игнатов.

– Да, нет, она уехала с отцом, – вздохнул я.

– Да уж не папашка ли ее, *бать его кости, вас поджег-то, а?! Небось ох*ел и сразу же в амбицию полез?! – оживился Олег Сергеевич, и вскоре замолчал, встретив в нас тяжело повисшее молчание, в котором легко плескался только журчащий сладким ручейком голосок нашей маленькой и ничего не понимающей Нонночки.