Утро словно похмелье легло на мозги своей непомерной тяжестью. И все же, то, что мы были вместе, хотя и без Капы, как-то еще вселяло надежду.

К тому же у нас были деньги, без малого около трехсот тысяч евро, которые Мнемозина получила за то, что сдала все магазины и предприятия по изготовлению унитазов, доставшиеся ей от бывшего мужа, в лизинг, то есть в аренду с правом управления на три года.

Разумеется, Нонна Львовна ничего об этом не знала, и поэтому больше всех охала.

Но бросать ее мы не хотели, к тому же за последнее время привыкли к ней как к близкому и родному обществу. Надо было что-то делать, оставаться здесь слишком долго было опасно.

Люди Филиппа Филипповича могли сюда еще приехать, чтобы выяснить, что стало с нами, поэтому уединившись на некоторое время с Верой и Мнемозиной в полутемном хлеву Игнатова, где жила их Буренка, мы договорились между собой срочно выехать в Москву.

Чтобы ускорить процесс своего отъезда, мы решили договориться с Олегом Сергеевичем, что он нас довезет до Москвы за две тысячи рублей. Нонна Львовна совсем не понимала нашей спешки и злилась на такое расточительство.

– Вам бы только деньгами сорить! – говорила она, покусывая нижнюю губу.

– Нонна Львовна, подойдите ко мне, – попросила шепотом Мнемозина, и когда Нонна Львовна подошла к ней в угол комнаты, Мнемозина раскрыла перед ее глазами наш желтый саквояж, набитый деньгами.

– Банк ограбили! – ахнула Нонна Львовна, хватаясь руками за сердце.

– Да, нет же, это мое! – усмехнулась Мнемозина. – Мне это от бывшего муженька досталось, который сейчас в психушке лежит! А сейчас все это наше общее!

Услышав за дверью шаги Олега Сергеевича, Мнемозина тут же захлопнула саквояж.

– Ну, что решили в Москву возвращаться? – зашел к нам в комнату Олег Сергеевич.

Маленький щупленький Олег Сергеевич производил большой контраст по сравнению со своей женой Ириной, которая, невзирая на свою худобу, была на три головы выше мужа. Она работала дояркой в колхозе и довольно часто колотила Олега Сергеевича, когда он приходил домой с работы под хмельком.

– А вы бы не помогли, – обратилась к нему Нонна Львовна, – довезти нас?!

– А сколько дадите за проезд?! – сразу же прищурился Олег Сергеевич, хитро поглядывая на нас.

– Тысячу рублей, – быстро сказала Нонна Львовна, опередив меня с Мнемозиной.

– А вся ваша живность мне остается? – оживился Олег Сергеевич.

– А кому же еще! – улыбнулись мы вместе.

– Ну, тогда идет! – и Олег Сергеевич пожал мне крепко руку.

– Только ты, Олег Сергеевич вези нас тихо и осторожно, – поглядели на него с беспокойством Мнемозина.

– Не волнуйтесь, все будет путем! – обрадовался Олег Сергеевич. – Сейчас только к жене на ферму съезжу, предупрежу! А вы пока собирайтесь!

Через полчаса мы уже ехали с Олегом Сергеевичем на УАЗе в Москву. Машина у него была теплая. Мнемозина все равно укутала Нонночку в два ватных одеяла. Я сидел с Олегом Сергеевичем на переднем сиденье, и слушал, как он читал нам по памяти стихи великих поэтов, но в которых всегда попадались нецензурные выражения.

– А вот это, из Пушкина, – оживился Олег Сергеевич.

– Это прям, как про меня, – улыбнулся Олег Сергеевич, – все же Пушкин молодец, и не стеснялся сукин сын, выражаться по-нашему, по-народному!

Потом с Олегом Сергеевичем заговорила Нонна Львовна. Она вдруг стала утверждать, что Пушкин очень редко выражался матом, и что, вообще это не подлинное лицо поэта, а всего лишь маска, просто он хотел быть ближе русскому народу.

– А что, разве Пушкин не русский?! – подозрительно сощурился Олег Сергеевич.

– Ну, большей частью русский, – усмехнулась Нона Львовна.

– И как это понимать? – не отставал от нее Олег Сергеевич.

– Ну, разве вы не знаете, что его прадедом был арап Петра Великого, негр?!

– Ну, надо же, надо же, от негра! – удивился Олег Сергеевич, – вот ведь угораздило, а я думал, что он наш! – уже разочарованно вздохнул он.

Я устал слушать разговор Олега Сергеевича с Нонной Львовной, и совсем незаметно провалился в сон. Сон был чрезвычайно безумным и тревожным.

Я бегал в поисках своих жен и ребенка по большому многоэтажному дому, который сгорал вместе со мной, едва я успевал забраться выше на один этаж, как тут же его заключало в свои объятия хищное пламя.

Я плакал, выкрикивая имена своих любимых, но в ответ мне никто не откликался.

Проснулся я в холодном поту.

Сзади меня на руках Мнемозины кричала наша крошечная Нонночка. Мнемозина тут же оголила левую грудь, прижала ее губы к соску, и Нонночка сразу затихла, в то время, как другая Нонна отчаянно спорила с Олегом Сергеевичем об ужасной вредности ненормативной лексики.

Олег Сергеевич не соглашался, и свое несогласие бурно озвучивал нецензурной бранью.

– Да, что ж такое, бл*дь, получается, русскому человеку, на х*й, и высказаться уже нельзя?! И разве не наш русский мат явился источником вдохновения для многих великих поэтов и писателей?!

– Если только бескультурных и малограмотных писателей и поэтов, – съязвила Нонна Львовна.

– А Пушкин с его *б*ной матерью?! – возмутился Олег Сергеевич.

– Немедленно прекратите при мне выражаться, – еле дыша, проговорила фразу Нонна Львовна, и замолчала.

– И охота вам из-за всякой фигни желчь по крови гонять?! – зевнула Вера. – Ну, подумаешь, великие русские поэты ругались матом! Вы лучше скажите, кто не ругался?!

– Вот и я, говорю, не мил телом, не угодишь и делом! – зевнул Олег Сергеевич, и, заметив одинокого мужчину, который махал нам рукой, пытаясь остановить машину, тут же высунул голову в окно, и с радостью прокричал: «Голосуй – не голосуй, все равно получишь х*й!

– Нонна Львовна, вы, кажется, вывели нашего водителя из себя, – заметила ей с упреком Мнемозина.

– Да, пошли вы все в ж*пу! – обиделась на всех Нонна Львовна, а мы все весело рассмеялись.

Впрочем, этот смех ненамного освободил нас от внутреннего напряжения, в котором мы находились.

Жить хорошо, когда ты имеешь четкое представление о жизни, и тебя никто не пугает!

А когда ты весь в тумане безумного отчаяния и ужасного беспокойства, когда твоя жизнь еще совсем недавно висела на волоске, даже смеяться трудно, а не то, что говорить серьезно, о таких вещах как русский мат!

Я прекрасно понимал, почему Нонна Львовна так распсиховалась из-за употребления матерных слов в поэзии Пушкина, ее просто волновала своя судьба, как и наша, и нашего ребенка, но Олег Сергеевич, которому надо было просто довезти нас за деньги до Москвы, не обратил на это никакого внимания.

Мы его интересовали только как случайные собеседники. Уже через час, когда мы приедем в Москву, и он поедет назад один, наверное, почти сразу забудет про этот бессмысленный спор, и будет думать только о своем, хотя бы, потому что чужой чужому поневоле волк!

Зато Мнемозина вела себя более чем скромно, от нас с Олегом Сергеевичем она прикрыла свою грудь головкой Нонночки, и носиком зарылась в ее крошечных волосиках, уткнувшись его кончиком в ямочку родничка, чтобы чувствовать биение живого пульса как биение своего родного сердца.