Была деревня — и деревни нет.
Ее сожгли живьем — со всеми,
Кто должен жить,
Кто должен умереть,
И с теми, кто на свет
Родиться должен.
Была деревня — и деревни нет.
Неправда!
Есть деревня эта.
Есть!
Она горит и по сей день,
Сегодня, —
И будет до тех пор гореть, пока
Те, кто поджег деревню эту, живы.
Так расступись, огонь,
Раздайся шире, пламя,
Дай мне взглянуть на тех, которые горят…
Вот парень… Разве он
Мне не сказал однажды:
— Мне эта жизнь нужна затем, чтоб мог я жить… —
Как много он хотел и как немного!
Мой брат, ровесник мой, и почему,
О, почему ты не сказал в тот день:
— Мне эта жизнь нужна, чтобы я мог бороться. —
Как горячо в моей груди!
Что там горит? Быть может, это сердце…
Гори, о сердце! Ты должно гореть,
Чтоб не сжигали никогда людей.
Дзукиец этот, он пахал в тот день,
Пар под озимые двоил напором плуга.
Его остановили. Борозду
Не дали кончить. Плуг, вонзенный в землю,
Так и остался в ней.
Но не ржавеет он,
Нет, не ржавеет, потому что в поле
Приходит еженощно тот дзукиец,
И, засучив дерюжные штаны,
Крестом он осеняется и пашет.
И протянулась эта борозда
От Пирчюписа к Панеряй,
От Панеряй к Освенциму, в Маутхаузен,
Она, как жизнь, длинна, та борозда,
И, как траншея жизни беспредельной,
Рвам смерти противостоит повсюду.
Пусть никогда не заржавеет плуг.