А сейчас что? Скучно. Вместо бойкого мужичка с подпольным Борхесом – спящая музейная тетенька.

Стоит новый Горенштейн в пяти томах. Тома запечатаны, туго затянуты пленкой. Интересно, кто-нибудь, хотя бы из любопытства, вскроет хотя бы один том?

В детстве у меня была книга Андерсена. Разваливающаяся, трухлявенькая, едва душа в теле…

Зато любимая. Ох, истаскала же я ее. В хвост и в гриву. И ела с ней, и спала.

Он и сейчас рядом. Старый-престарый Андерсен. И Борхес, куда же без Борхеса. В любом приличном доме должен быть Борхес.

Тетенька сонно проводила меня взглядом.

И чего ходят, – подумалось ей, – чего ходят, высматривают, вынюхивают.

Настоящий покупатель – он либо душевнобольной либо скучающая дама.

Иногда у полок трутся настоящие писатели. Но эти редко покупают. Глаз у писателя сытый, желчный, потухший. Пальцем тычет брезгливо, – а это что? Это разве книги? Это почему?

А бывают такие… жизнелюбы. Нервные живчики. Книжки кушают, будто морковку. Весело похрустывают, заглатывают, добавки просят. Уходящая натура, последнее поколение. Мандельштама читают нараспев, с закрытыми глазами. Городские сумасшедшие.

Этих тетеньки за квартал чуют. За городским сумасшедшим обычно плетется преданная девушка не первой и, увы, не второй свежести. Она тоже книгоман. Нешуточная страсть таится в уголках губ, в близоруких глазах. Точно сомнамбула, движется девушка по следам жизнелюба. Иногда их взгляды пересекаются, – ты видел? ты это видела?

Дрожащие руки выуживают искомое, – выносят на свет божий.

– Ты это видела? – О….стонет преданная девушка, прислонясь грудью к острому плечу библиофила.

Спящая тетенька приоткрывает сонный глаз.

Тут, главное, не спугнуть.

– Последняя, – небрежно замечает она как бы в сторону.

– Последняя, – точно эхо срывается с уст подруги библиофила, – и тонкие пальцы с треском разрывают подкладку, нащупывая ту самую смятую бумажку.

Тоска по неспешности одолевает меня, господа. По неспешности и, само собой, подлинности.

Сегодня, совершая обычный променад по направлению к супермаркету, открытому двадцать четыре часа в сутки, я затосковала.

Не то чтобы вдруг. Приступам неизбывной тоски я, знаете ли, подвержена с давних, весьма давних пор.

Ясное дело, переходный возраст, половое (да-да, вы не ослышались) созревание. Про половое созревание родители говорили, невольно понижая голоса, как будто оно, это самое созревание, явилось для них некоторой неожиданностью. Росла себе забавная веселенькая инфанта, – тугая, резвая, точно резиновый мяч, и тут на тебе, этакая неприятность.

Созревание обрушилось на инфанту подобно тяжелой болезни.

Вместе с вьющимися «не туда» волосами, утратой персиковой гладкости кожи и и предвестниками очень естественного (как оказалось) недомогания (это нормально, когда плохо, неудобно и противно, это даже хорошо, доча, – все это значит, что ты, слава богу, выросла и потихоньку превращаешься в шестипалое чудовище).

Вместе с предвестниками пробудившейся женственности инфанту постигли тяжкие приступы депрессии, спасаться от которых можно было только одним.

Книгами.

Только они, верные и давние друзья, способны были утешить ее, заносящую в специально заведенную тетрадь под названием «Дневник и разные мысли» сбивчивые и полные драматизма записи, – » Прошел мимо и не заметил. Посмотрел, но не на меня.»

Только они способны были увести от постылой реальности, заставить забыть о тесном школьном платье, о внезапно и бесповоротно нагрянувшем уродстве (попробуй объясни красивой в прошлом девочке, что отныне никогда…), о блеклых зимних сумерках и прохудившихся рейтузах, в которых, о, боже, ноги инфанты выглядели такими… толстыми, что ли, ну, не то чтобы совсем уж толстыми, но не тонкими и не особо длинными, и вообще

Только они, эти самые молчаливые и преданные друзья, могли согреть и утешить в унылые будни, когда за окном – осенние дожди и смута, на душе кошки, а в зеркале…

Забраться под плед, свернуться калачиком, раскрыть ту самую, заветную, и… прощай, тяготы полового созревания и приступы острой хандры, из-за которой меня намеревались продемонстрировать какому-то психиатрическому светилу, но, слава богу, не сложилось.

О чем это я, друзья мои?

О неспешности, о подлинности шершавых бумажных листов, о сладости недочитанной и оставленной «на потом», когда будут сделаны уроки и сыграны гаммы, книге.

Где они, мои верные друзья, мои молчаливые соглядатаи?

Они уходят из моей жизни, как многое другое.

Половое созревание, по моим подсчетам, вроде бы закончилось. А приступы хандры…

Может, все-таки, причина не в нем?

Скажите, – робко произношу я, – скажите, у вас есть таблетки от грусти, от тоски по утраченному миру, по вчерашнему дню, по дню завтрашнему, в котором не будет места неспешности, по послезавтрашнему, в котором не будет меня?

Мне выдают порошки от бессонницы или учащенного сердцебиения, советуют чаще бывать на воздухе (что, я, собственно, и делаю, направив стопы в супермаркет, открытый двадцать четыре часа в сутки), мне говорят о витаминах и положительных эмоциях, об умении управлять ими, но никто не говорит об уходящих безвозвратно часах и минутах, о потерянных друзьях и мирах.

Мама все переживает, что я не дышу воздухом.

Я не дышу воздухом, потому что тот воздух, который «нам дают», меня не устраивает.

Я не дышу им из духа противоречия. Оно у меня врожденное.

Конечно, со временем пружина ослабевает…

Но я держу руку на пульсе, уж будьте покойны.

«Деточка, но ты же не права! Ну, что тебе стоит попросить прощения?»

Хаха! не на ту напали! Не буду я ИМ просить прощения. Во-первых, я не виновата. Во-вторых, они мне не нравятся.

В-третьих, я лучше разобью о стену собственную башку, чем прощения просить.

Бес противоречия сидел во мне как заноза.

Из-за него, этого беса, я сидела там, откуда давно пора было делать ноги, и делала вид, что неуязвима.

Из-за него, этого идиотского беса, я готова была просидеть с набитым ртом… час, два, три… столько, сколько потребуется для того, чтобы ОНИ, наконец, поняли раз и навсегда, – я не люблю ИХ кисель, ИХ кашу, суп, фрикадельки, макароны, молоко и пенки с оного.

Я готова была просидеть все самое драгоценное, – все самое прекрасное послеобеденное время, включая дневной притворный сон, компот со сморщенной грушей и чинную прогулку на веранде.

Ведь сидя так, я надеялась на последнее, – что мама придет вовремя, – что она не опоздает, не задержится, и спасет меня из гнусного рабства, – от всех этих «надо и должна».

Ну, что тебе стоит? Что стоит проглотить? Еще ложечку? И еще? И последнюю?

Ну, что тебе стоит? Всего только разок. Попросить прощения. Ведь виновата? Признаешь? Только скажи? Изобрази раскаяние, смирение, усмири свое вечное «НЕ ХОЧУ» и «НЕ БУДУ».