Близилось время открытия очередной сессии Государственной Думы, и коллеги Протопопова по Совету министров постепенно убеждались, что Протопопов стал для режима политической обузой. Стало очевидно, что он не только не следует твердому охранительному курсу, как делали это летом 1915 года Маклаков и Щегловитов, а играет скорее роль придворного дилетанта, эксплуатируя отчаянное состояние царицы и пытаясь установить между собой и ею род мистического союза, основанного на культе Распутина. Министры начали кампанию против него, одновременно сыпались обвинения в Думе. Но теперь между правительством и лидерами Прогрессивного блока не было существовавших в августе 1915 года контактов, и Дума понятия не имела об отчаянных усилиях кабинета избавиться от Протопопова. 26 декабря 1916 года место Трепова занял новый премьер, кн. Голицын, императрица особенно его любила и доверяла ему. В конце концов он решился поговорить и с царем, и с царицей о необходимости убрать Протопопова. От государыни он ответа не получил, она была недовольна его вмешательством. Через два дня, 16 февраля, государь сказал Голицыну, что «пока» он решил Протопопова не устранять.

В неопределенности этого ответа было что-то жалкое. Как следовало премьер-министру понимать слово «пока»? Это было похоже на приглашение продолжать атаку на Протопопова до тех пор, пока ее невозможно будет отразить. Но простодушный и честный Голицын такого намека понять не мог, если и был намек, поэтому последствием разговора стало дальнейшее отчуждение между царем и Советом министров. Сознание, что данный в критическую минуту совет ни к чему не послужил, очевидно, деморализовало членов кабинета и подготовило их к тому повороту, который события приняли в ночь с 27-го на 28-е февраля.

Почти одновременно с новогодним приемом в Зимнем дворце, великий князь Николай Николаевич принимал местных сановников в Тифлисе. Среди присутствующих был тифлисский городской голова А.И. Хатисов. Он только что вернулся из Москвы, куда ездил в качестве делегата на съезд Союза городов и где участвовал в политических совещаниях с председателями Земского и Городского союзов — кн. Львовым и Челноковым.

По рассказу Хатисова⁵, он попросил великого князя о приеме и был принят в тот же день, в три часа пополудни. Заметив, что говорит от имени кн. Львова, Хатисов сказал Николаю Николаевичу, что в Москве готовится заговор, имеющий целью свержение Николая II с престола и провозглашение императором великого князя. Царь должен будет отречься за себя и за сына, а императрица будет сослана в монастырь или за границу. Сразу великий князь ответа не дал, однако 3 января пригласил Хатисова во дворец наместника и там, в присутствии своего начальника штаба, генерала Янушкевича, сказал Хатисову, что от участия в заговоре отказывается. Согласно Хатисову, великий князь сомневался, что народ, «мужики», поймут необходимость свержения государя в настоящий момент, сомневался он и в сочувствии армии. Янушкевич подтвердил сомнения великого князя. Хатисов ушел и послал кн. Львову условную телеграмму: «Госпиталь открывать нельзя». Это означало, что великий князь отказался.

Популярностью у либералов великий князь стал пользоваться с момента отстранения его в августе 1915 года от Верховного Главнокомандования. Тогда же пополз не имеющий основания слух, что отстранение это совершилось происками Распутина и «темных сил».

Больше оснований имело широко распространенное убеждение, что великий князь и его миниатюрный двор на Кавказе осуждают императрицу. И было достаточно каналов, по которым слухи об этом могли дойти до государя. К примеру, кн. Шаховской, министр торговли и промышленности, посетивший Кавказ в 1916 году, был потрясен тоном, каким супруга великого князя Анастасия при всех говорила об императрице. Он счел необходимым донести об этом государю, который нисколько не удивился и сказал, что все это ему давно известно⁶.

В октябре 1916 года великий князь вместе с другими членами царствующего дома пытался убедить государя пойти на конституционные уступки. 6 ноября, в Ставке, между царем и Николаем Николаевичем произошел бурный разговор. Великий князь сказал, что, не дав ответственного министерства, царь потеряет корону. Он упрекал царя в подозрительности: «Как тебе не стыдно было поверить, что я хотел свергнуть тебя с престола!.. Стыдно, Ники, мне за тебя». Царь выслушал все это с тем озадачивающе апатическим видом, который через несколько недель после этого эпизода дал повод сомневаться в его вменяемости. Николай Николаевич передал весь разговор своему племяннику, великому князю Андрею Владимировичу, добавив, что у него пропала надежда спасти государя от жены и от самого себя. Обстоятельства убийства Распутина и последовавшее ухудшение политической обстановки, очевидно, подготовили почву для обращения к великому князю, и 1 января 1917 года московские заговорщики попытались этим воспользоваться при посредстве Хатисова.

Когда началась революция, ни один из них словом не обмолвился о предполагавшемся перевороте в пользу Николая Николаевича. Ничего, как будто, не слыхали об этом и генералы, с которыми они были связаны. В этом нет ничего удивительного. Все они служили под началом великого князя — как главнокомандующего, — и он не был особенно популярен среди генералов. Поэтому обращение к великому князю вполне могло быть личной инициативой кн. Львова, которому не обязательно было обсуждать свой проект с другими, в частности, с Гучковым (Гучков был связующим звеном между заговорщиками и армией) ⁷. Следует отметить, что упомянутый проект дворцового переворота предусматривал отречение Николая за себя и за сына. А когда царь действительно отрекся за себя и за сына, его обвинили⁸ в том, что он нарочно поступил вопреки закону о престолонаследовании, внеся юридическую неточность в документы об отречении, чтобы впоследствии объявить этот документ недействительным.

Нет никаких указаний на то, что Николай Николаевич уведомил об обращении Хатисова соответствующие инстанции, хотя долг требовал именно этого. И таким образом великий князь волей-неволей становился участником заговора, имеющего целью свержение Николая II и последующее его собственное воцарение. То есть произошло именно то, от чего с такой искренностью, так клятвенно он отрекался 6 ноября. Фальшивое положение, в которое он себя поставил, немногим отличалось от положения генерала Алексеева после обнаружения переписки последнего с Гучковым. Вероятно, отречение 2-го марта и с великого князя, и с ген. Алексеева сняло груз причастности замышлявшемуся в Москве заговору, в который они оказались втянуты вопреки своей непоколебимой верности царю.

§ 2. Непроизнесенная речь князя Львова.

То, что произошло на новогодних приемах 1917 года в Петербурге и Тифлисе, показывает, до какой степени царь и его правительство оказались изолированы от страны в целом. Слухи о готовящемся дворцовом перевороте, которым убийство Распутина как будто давало реальное подтверждение, ограничили круг людей, на которых государь мог положиться в управлении разными правительственными учреждениями. Кроме того, общественные организации систематически бойкотировали всех, в ком видели пособников царя, почти буквально следуя принципам, изложенным в Диспозиции № 1 таинственного Комитета народного спасения, о котором говорилось выше⁹.

Но Диспозиция была написана в 1915 году, когда либералы еще надеялись склонить царя к выполнению требований Думы и общественных организаций. Теперь же, в 1917-ом, кн. Львов полагал, что разговаривать больше не о чем. В речи, которую он собирался произнести на декабрьском (1916г.) съезде Земсоюза (съезд был запрещен полицией), кн. Львов писал:

То, что мы хотели 15 месяцев тому назад с глаза на глаз сказать вождю русского народа, то, что мы говорили в ту пору шепотом, на ухо, стало теперь общим криком всего народа... Нужно ли нам называть имена тайных волхвов и кудесников нашего государственного управления и останавливаться на чувствах негодования, презрения, ненависти? Не эти чувства укажут нам путь спасения. Оставим презренное и ненавистное. Не будем растравлять ран души народной! Отечество в опасности. От Государственного Совета и Государственной Думы до последней землянки все чувствуют это одинаково... Старая государственная язва розни власти с обществом покрыла собой, как проказой, всю страну, не пощадив и чертогов царских, а страна и молит об исцелении и страдает...